С высоты христианской идеи всеуправляющего Промысла Божия, лежащей в основе всего богословского мировоззрения Назианзина, сама собой открывалась несостоятельность и нелепость древнейших теорий, отрицавших Провидение Божие и ставивших в основание всей мировой жизни или ничего не объясняющий случай, или неотразимое влияние небесных светил и т. п. Несмотря на существование подобного рода заблуждений в эпоху св. Григория, наш Богослов мало обращает на них внимания и, считая их даже не стоящими опровержения, ограничивается в отношении к ним только краткими и общими замечаниями. Все эти заблуждения, по его мнению, проистекли из одного источника. Разум человеческий, будучи не в силах объяснить явлений настоящего мира и в то же время не желая потрудиться над отысканием их причин или обратиться за объяснениями к истинной и высочайшей Премудрости, хватается за то, что поближе, и указывает причину мировых явлений там, где ее нет. Отсюда некоторые эпикурейские философы пришли к отрицанию всякой причины явлений, совершающихся в мире, только именно потому, что сами не видят этой причины, и признали судьбу и случай. Но это – вымысел, слепленный наудачу и на скорую руку.[1198] Другие (халдеи), в объяснение явлений мира, признали какое-то неразумное и неотразимое влияние звезд, которым и предоставили в распоряжение нашу судьбу, придумав при этом совпадения и противостояния каких-то блуждающих и не блуждающих небесных тел и управляющее всем миром движение.[1199] Эта фантастическая теория своей нелепостью и несостоятельностью нисколько не уступает первой. Св. Григорий Богослов в своем догматическом стихотворении «О Промысле» уделяет несколько стихов на то, чтобы показать неосновательность и противоречие ее опыту жизни. Сущность астрологической теории состоит в том, что она ставит события и явления, совершающиеся в мире, и в частности судьбу людей, в зависимость от того или другого положения звезд, причем признает, что судьба людей, родившихся под одной звездой, должна быть одинаковой, напротив, у людей, родившихся под разными звездами, и судьба должна быть различной. Но Назианзин остроумно замечает, что теория эта, для приобретения хотя бы некоего права на правдоподобие, должна признать под видимыми звездами еще небо, а над этим последним еще новое небо и т. д., «чтобы было кому водить водящих», т. е. чтобы звезды были в состоянии управлять судьбой и жизнью мира. Теперь же, по словам Богослова, опыт представляет массу противоречий этой теории. Так, под одной звездой родятся и царь, и множество других людей, из которых один хорош, другой худ, один оратор, другой купец, третий бродяга и т. д., словом – люди с совершенно различной судьбой. Между тем у многих, родившихся под разными звездами, судьба бывает одинакова и на море, и на войне. Вообще признавать для всего в отдельности первую необходимость нет никакого основания. Если же признать над этой необходимостью еще общую, сильнейшую необходимость и допустить звезды противные звездам, то необходимо признать Начало, которое смешало их, т. е. Бога, и, следовательно, во главе управления миром необходимо признать уже не звезды, а Бога.[1200] Что же касается той звезды, которая явилась на Востоке при рождении Спасителя и которой защитники астрологической теории также приписывали значение, влияющее на судьбу божественного Младенца, то о ней, по словам св. Григория, не может быть и речи: она не из числа тех, исследованием и истолкованием которых занимались астрологи, но необыкновенная, прежде никогда не являвшаяся, усмотренная халдейскими мудрецами из еврейских книг и приведшая их на поклонение Христу.[1201] Не удачнее двух упомянутых теорий, по замечанию св. Григория, мнения тех мечтателей, которые искали объяснения различных явлений в мире из области мифической, придумав при этом для каждого явления особое лицо со своим именем.[1202] Наконец, по видимости близко подходит к истине Аристотелево учение о промысле. Но в действительности и это учение далеко еще не совершенно и не имеет ничего общего с христианским представлением о промыслительной деятельности Божества. Аристотелев Промысл, по замечанию Назианзина, слишком беден (πενίας πολλῆς ἡ Προνοία) и ограничен. Великий философ древности ограничил Его управление только одной областью, которая выше нас (τὰ ὑπὲρ ἡμᾶς), и не осмелился низвести Его до нас, всего больше нуждающихся в Нем, из опасения, как бы не показать Благодетеля уж слишком добрым, в случае увеличения количества существ, пользующихся Его благодеяниями, или чтобы не утомить Бога обширной благотворительностью.[1203] Таким образом, ни одна из рассмотренных теорий, по мнению св. Григория, не заслуживает доверия, потому что не в состоянии объяснить совершающихся в мире событий и явлений. Поэтому, заключает Богослов, «предоставим этих безумцев самим себе, так как слово Божие еще прежде нас хорошо отразило их своим приговором:
