— Для неё сделали исключение, ибо прототип был мёртв и не представлял собой публичную личность. Мне потом уже рассказывали, через десятые руки. Что-то им там в девчонке показалось подозрительным, и они не отдали её матери, увели. Говорят, и отклонения то были незначительными, но тогда Фонд всё ещё строго следовал заветам Основателя и никому не делал никаких поблажек. Самое страшное, что Раушания уже получила с дочкой несколько свиданий, готовилась выйти в мир, а потом… повторно дитя лишилась, и стала бесплодна уже как физически, так и душевно, ибо дыхания хватит, если хватит, лишь на одно творение… Что с тобой?
— Что?
— Ты так странно смотришь…
— И что с ней стало потом? С этой… женщиной?
— Да Бог её знает. Кажется, разошлась с мужем и так и осталась в Фонде, сопровождала других Творцов на их крестном пути… Я о ней больше ничего и не слышала…
Женщины помолчали. Ида покосилась в сторону кухни, откуда доносились густые, пряные ароматы жарящегося мяса и лука, и приглушенное пение.
— Давно он мясо ест?
— Почти с самого начала.
— Где дети? Они живы?
— Не знаю, — Соня пожала плечами.
— Подумай… Он следует твоим заветам! Ты бы оставила их в живых?
Соня замялась с ответом. Да, она оставила бы их в живых на достаточно долгое время, чтобы они сто раз пожалели, что покусились на чужое. Чтобы они вдоволь насмотрелись на страдания друг друга… Все вместе, в одной связке… А потом привести Свиномать и натыкать её носом… Но не могла она так ответить своей подруге, а потому глухо произнесла:
— Живы. Скорее всего. Но где они, честно не знаю. Ты меня… выдашь?
— Выдам. Если ты немедленно, сию же секунду сама не сообщишь в Фонд.
— Хотя бы дай нам немного времени! Чтобы уехать…
— С ума спятила! — Ида поднялась и зашагала в прихожую, — Тут ни секунды медлить нельзя!
Соня в растерянности последовала за ней.
— Все-таки верная поговорка про благие намерения…, - взволнованно бормотала старуха, с трудом натягивая полусапожки, — Но кто ж может что-то знать наверняка, кроме Всевышнего? Ничего, дай Бог, еще не поздно и можно всё поправить…
Она распрямилась и вдруг увидела перед собой широкую, покрытую густым курчавым волосом грудь.
— Даже чаю не попьёте? — спросил Адам, мягко беря её за уцелевшую руку и дёргая на себя.
Ида слабо вскрикнула и ткнулась носом в пахнущие дезодорантом и чуть вспотевшим мужским телом кудряшки, почувствовала, как тёплые ручищи, почти лаская, ухватили её шею, и услышала, словно из далекого далека, Сонины жалобные причитания:
— Нина Сергеевна?
Нина отняла смартфон от уха и посмотрела на номер. Номер ей был неизвестен.
— Кто это? — спросила она, с трудом разлепив пересохшие губы.
— Это следователь. Не узнали?
— Борис… Тимофеевич?
— Да.
— Что-то с голосом у вас… Не узнала сразу. Простыли?
— Мы нашли ваших детей, Нина Сергеевна. Срочно приезжайте в районную детскую.
— Что-ОХ! — Нина подпрыгнула. Голова тут же закружилась, в животе забурлилило, но она едва это заметила, — Они?!..
— В порядке. Немного истощены, а у маленькой пневмония, но опасности для жизни нет.
— И… Вася?..
— Василий тоже здесь. Уже дает показания.
Нина прижала трубку к груди, закатила глаза к потолку и чуть не грохнулась в обморок, но удержалась на ногах и зашаркала в опустевшую детскую, где оставался последний её ребенок — Лиза. Та по-прежнему температурила, хоть врач и сказал, что она идёт на поправку.
— А этого… ну… поймали? — шёпотом спросила она.
— Поймали голубчика! — следователь довольно крякнул, — Взяли с поличным!
Нина снова закатила глаза к потолку, но вдруг поперхнулась и несмело спросила:
— И… кто он?
— Что?
— Личность… установили?..
— Вы сейчас серьёзно?
У Нины окаменели челюсти. Значит, все-таки…
— Борис Тимофеевич, я немедленно выезжаю! — сурово произнесла она в трубку, вырвала листок из Юлькиной тетради и, не надеясь на свою дырявую память, записала сначала номер палаты, а потом оторвала этот краешек и быстро нацарапала Лизе записку. Девочка крепко спала, и будить её не хотелось. Более того, не хотелось терять время на объяснения, слезы и объятия. Все это потом, когда семья снова будет в сборе!
Денег на такси не было, но удачно подоспел нужный автобус до автовокзала, и Нина нырнула в его запотевшее, переполненное нутро, прижалась разгоряченным лбом к стеклу и вознесла благодарственную молитву Господу и Борису Тимофеевичу за то, что скоро прижмет своих цыплят к груди!
Двумя днями ранее
— Ты пидор. Слышь? Я тебя сразу выкупил. Пидор!
Сява затравленно наблюдал из своей клетки за перемещениями псевдо-Жеки, как он его мысленно окрестил. Тот никак не реагировал на провокации, из чего юноша уныло заключил, что невольно оказался прав. Чёртов петух! Он надеялся, что тот взбесится, полезет в драку, откроет клетку, и тогда у него, Сявы, будет шанс спасти мелких и, возможно, спастись самому.
Этот упырь приходил каждый день. Приходил не с пустыми руками. Приносил узникам кой-какую еду, которую, как скотине, пропихивал между прутьями решёток, давал воду.