Вообще-то у Грейс не было привычки орать на людей, и на папу особенно. Он давно уже дал понять, что намерен поддерживать отношения только со сдержанной и интеллектуальной Грейс. Именно такую дочь он воспитывал и обучал – впрочем, последним делом занималась школа. Саркастические и проницательные комментарии Грейс только приветствовались. К счастью, ей повезло – по природе Грейс не отличалась порывистостью или склонностью бурно проявлять чувства. Но даже она не избежала сложного периода и превратилась в обычную девочку-подростка. Не обошлось без обычных гормональных бурь, а также нескольких сцен в ресторанах и на глазах у друзей семьи. Грейс знала, что эти инциденты произвели на папу самое неблагоприятное впечатление, которое до сих пор не изгладилось. Хорошо, что Грейс единственный ребенок в семье.
И все же отец никогда не отступал от родительского долга – по крайней мере, в том смысле, в каком сам его понимал. Даже после смерти мамы и вступления в повторный брак отношения у них с Грейс не изменились – хотя, строго говоря, она тогда была уже взрослой и даже жила отдельно. Роль отца он взял на себя сразу же, как только родилась Грейс – в отличие от многих тогдашних пап, считавших, что возиться с малышами женское дело. Пожалуй, отношения между ними были близкие. Во всяком случае, Грейс нравилось так думать. Насколько, конечно, можно измерять близость совместными семейными ужинами и похвалами. Если Грейс хорошо выглядела, отец не упускал случая сказать об этом. Одобрял ее выбор мужа, положительно отзывался о ребенке и, пожалуй, даже гордился профессиональными достижениями. А что касается задушевных разговоров и пылких проявлений привязанности, ни отец, ни Грейс к подобным вещам склонны не были, поэтому оставались вполне довольны друг другом. А еще у них были свои традиции. Например, еженедельные ужины в квартире, где отец жил с новой женой. Несмотря на то что свадьба состоялась почти двадцать лет назад, Грейс продолжала слегка ядовито величать Еву «новой» женой. Сначала семейные ужины проходили в пятницу вечером – из уважения к Еве, которая, в отличие от ничтожных остальных, скрупулезно придерживалась иудейских традиций. Но потом встречу перенесли на другие вечера – из уважения к Грейс и Джонатану, данных традиций не соблюдавших. Кроме того, так было спокойнее – сына и дочь Евы настолько выводило из себя это самое несоблюдение, что они не в силах были проявить в этом вопросе элементарную тактичность.
Подумав о папе, Грейс вспомнила, что в любом случае должна позвонить ему или даже Еве. Надо было сообщить, придут ли они в четверг вечером. Они почти всегда собирались по четвергам, с тех пор как пятничные ужины превратились в проблему как для религиозных членов увеличившейся семьи, так и для нерелигиозных. Но Грейс откладывала звонок, потому что Джонатан так и не сообщил, успеет прилететь из Кливленда или нет.
В коридор вышел Генри с батончиком мюсли в руке. Это лакомство рекламировали как полезное для здоровья, однако сахара в нем было не меньше, чем в любой конфете.
– Привет, – сказала Грейс.
Генри кивнул и покосился на дверь своей комнаты. Только тогда Грейс сообразила, что загораживает ему дорогу.
– До дома дошел благополучно? – спросила она.
– Кто были те двое? – задал встречный вопрос Генри. Видимо, решил сразу перейти к делу.
– Из отделения полиции приходили. Так, ничего особенного.
Генри замер, держа мюсли в вытянутой руке. Ни дать ни взять орел на государственной печати США, у которого в лапах зажаты оливковая ветвь и стрелы. Брови Генри нахмурились под непослушными вихрами. Кстати, давно пора его подстричь.
– В смысле – ничего особенного?
– Слышал про мальчика из вашей школы? У которого мама… умерла?
– Ну, слышал, – кивнул Генри. – А ты здесь при чем?
Грейс пожала плечами, демонстрируя, что это не их проблема. Во всяком случае, ей очень хотелось, чтобы это действительно была не их проблема.
– Мама этого мальчика тоже была в родительском комитете. В том самом, который организовывал аукцион. Но я ее почти не знала. Всего один раз говорили, на собрании комитета. Так что полиции ничем помочь не смогла.
– Кто ее убил? – неожиданно спросил Генри. И тут Грейс поняла – раз такая история произошла в его школе, он опасается, что с ней может случиться то же самое, что и с Малагой Альвес. Генри всегда был нервным мальчиком. В раннем детстве даже мультфильмов боялся. А в летнем лагере, по рассказам воспитателей, стоял возле туалета, дожидаясь, когда туда пойдет кто-то из других мальчиков. Один идти не хотел ни под каким видом. Даже теперь Генри постоянно надо было знать, где она. Грейс знала: когда подрастет – пройдет, но в какой-то степени это было частью характера.
– Зайчик, – ласково произнесла Грейс, – полицейские непременно найдут того, кто это сделал. Убийце преступление с рук не сойдет. Не волнуйся.
«Понимаю, я хочу его оградить», – подумала Грейс. Конечно же хочет. Это не только ее материнский долг, но и искреннее желание. А пока Грейс решила выкинуть из головы все мысли об этих подозрительных, навязчивых копах.
