И тут ей пришло в голову – вдруг с Джонатаном что-то случилось? Что, если его убили и нашли тело, а теперь звонят Грейс, чтобы сообщить ужасную новость? Но, с другой стороны, почему тогда звонит Мендоса? Может, его теперь к ней прикрепили? Интересно, существует ли среди офицеров полиции такая практика? Один раз попадешь в поле зрения, как подозреваемый или как свидетель, – и готово. Любопытно, сколько жителей Нью-Йорка приходится на каждого офицера полиции? И как удивительно, что за два дня Мендоса уже второй раз желает с ней пообщаться.
Наконец Грейс решила не отвечать по телефону. Однако отец продолжал сидеть напротив, пристально глядя на нее. Наконец спросил:
– Джонатан звонит?
Грейс снова взглянула на дисплей, будто мобильник мог передумать, и сейчас она увидит номер мужа. Но нет – по-прежнему Мендоса.
– Папа, – проговорила Грейс. – Я, наверное, недостаточно ясно выразилась. Понимаешь, я понятия не имею, где Джонатан. Думала, он на медицинской конференции на Среднем Западе, но теперь не уверена.
– А звонить пробовала? – спросил отец, будто разговаривая с полной дурой.
Между тем мобильник перестал звонить. Отлично! Легко отделалась, подумала Грейс.
– Конечно.
– Тогда попробуй позвонить в больницу. На работе точно должны знать, где он.
Грейс вздрогнула. Телефон тоже задрожал – точнее, завибрировал. Похоже, Мендоса сдаваться не собирался. И тут Грейс по-настоящему забеспокоилась. Вся накопившаяся внутри тревога разом прорвалась наружу. Ей вдруг пришла в голову мысль – вот и закончилась белая полоса, теперь наступила черная.
– Надо ответить, – произнесла Грейс, обращаясь не то к папе, не то к самой себе. – Это, кажется, важный звонок.
Отец вышел из комнаты. И тут Грейс повела себя странно. Очень твердыми, очень целеустремленными шагами направилась к одному из длинных неудобных диванов Евы. Осторожно опустила разворошенную сумку на безобразно дорогой старинный ковер, сотканный то ли в Кермане, то ли еще где-то в Персии. А потом самым категоричным, самым невозмутимым тоном, на какой была способна, Грейс вслух произнесла возмутительную ложь – сказала, что все в порядке, все нормально.
На этот раз в подъезде разговаривать полицейские не пожелали. Правда, ждали они Грейс именно там. Как только позвонили и сообщили о прибытии, она сразу спустилась вниз на лифте. Подъезд дома Евы, конечно, был гораздо более величественным, чем ее собственный, и удобной мебели здесь стояло хоть отбавляй. Но полицейские все равно вежливо предложили провести встречу в месте, которое уклончиво называли офисом. Мол, там никто не помешает и можно будет спокойно поговорить наедине. Грейс спросила, что такого они хотят с ней обсудить. Почему обязательно наедине? А когда полицейские не ответили, Грейс сказала:
– Не понимаю. Вы что, меня арестовываете?
Мендоса, который уже направился к дверям, остановился. С неуместным удовлетворением Грейс отметила, что, когда Мендоса обернулся, жир на его шее вываливался за воротник пальто.
– И за что, по вашему мнению, я должен вас арестовать? – спросил он.
На Грейс навалилась невероятная усталость. Вот, она уже готова сдаться властям. Грейс позволила полицейским открыть перед ней дверцу седана, потом скользнула на заднее сиденье рядом с одним из них. С тем, у которого жир на шее. Фамилию Грейс запамятовала. Несмотря ни на что, она чувствовала себя преступницей.
– Ничего не понимаю, – снова повторила Грейс, но на этот раз без малейшего апломба. Когда второй офицер и Мендоса не ответили, Грейс продолжила: – Я же сказала, что почти не знала миссис Альвес.
Сидевший за рулем О’Рурк достаточно добродушно проговорил:
– Вот доедем до офиса, там все и обсудим.
И хотя в данных обстоятельствах это было неуместно, включил радио, причем остановил выбор на станции, передающей классическую музыку. На этом все присутствующие в машине замолчали.
Оказалось, что офис располагался в здании двадцать третьего полицейского участка на Сто второй улице. То есть всего в двух милях от района, где Грейс выросла и теперь растила собственного ребенка. Досюда от ее дома легко можно было дойти пешком. Более того, Грейс на тренажере большие расстояния проходила. Впрочем, в фитнес-клубе на пересечении Третьей авеню и Восьмидесятой улицы Грейс была редким гостем. Однако, несмотря на близость Сто второй улицы, сейчас Грейс очутилась на ней в первый раз. Вот они ехали по Парк-авеню, потом показалась больница Ленокс-Хилл – именно здесь появились на свет и она сама, и Генри. Затем проехали мимо церкви Брик, где женились двое ее бывших одноклассников из Реардона. А вот жилой дом на Девяносто шестой улице. Здесь прошло детство Виты, бывшей лучшей подруги Грейс. Дом стоял точно на том месте, где, по мнению родителей Грейс, пролегала граница «настоящего», «приличного» Манхэттена. Грейс смотрела из окна машины на эти памятные места и невольно гадала, что сказала бы мама, узнав, что дочь через эту условную границу переступила.
