На сборы ушло полчаса. Тина справилась бы и раньше, если бы не пришлось накладывать макияж. Вот в чем она была не сильна, так это в обращении с косметикой. Дед «боевую раскраску» не терпел, считал, что в семнадцать лет достаточно тех красок, что даны природой, и малейшую Тинину попытку ослушаться пресекал на корню. С тушью она худо-бедно разобралась, а вот с помадой пришлось повозиться. Помада была кроваво-красной, понятно, что в цвет платья, но Тине она не шла категорически — слишком ярко, слишком броско, чересчур по-взрослому. Тина придирчиво изучила свое отражение в зеркале. Да, именно по-взрослому. И платье, и макияж, и туфли делали ее старше лет на десять. Интересно, это и есть элегантность?..
Когда пришло время спускаться к ужину, она вдруг поняла, что боится. Люди, собравшиеся в обеденном зале, только формально могут считаться ее родственниками, а на самом деле они для нее чужие, так же, как и она для них. Семья в Тинином понимании была чем-то светлым и уютным, не придающим излишнего внимания таким мелочам, как форма одежды. Может, она ошибалась?
Дверь, ведущая в обеденный зал, оказалась тяжелой и неподатливой, на бронзовой ручке остались влажные следы от Тининых пальцев. Господи, хоть бы на сей раз все прошло хорошо и закончилось как можно быстрее! Даже на выпускных экзаменах она так не волновалась.
Тинино появление встретили гробовым молчанием. Разговоры стихли, как только она переступила порог. Вся семья была в сборе: отец, Амалия, Серафим, дядя Вася и даже мужчина с необычной фамилией Серебряный. И все они смотрели на Тину: отец со смесью негодования и удивления, Амалия со сладкой улыбкой, Серафим насмешливо, дядя Вася недоуменно, Серебряный просто с вежливым интересом. Неужели она опоздала? Но ведь на часах еще только без пяти минут восемь…
— Добрый вечер. — В наступившей тишине ее голос прозвучал неестественно громко.
Отец ничего не ответил, Амалия продолжала улыбаться, Серафим тоже ухмылялся и рассеянно поигрывал ножом, дядя Вася хмурился, и только Серебряный вежливо кивнул в ответ на приветствие.
Что дальше? Ощущение такое, словно ее появлению, мягко говоря, не рады. Может, в ее отсутствие что-то случилось? Почему все так на нее смотрят? В любом случае оставаться на пороге — глупо, надо двигаться к столу.
Каблуки были очень высокими, а паркет в обеденном зале очень скользким. Нужно идти осторожно, выверять каждый шаг. Господи, какой кошмар…
Когда Тина наконец добралась до своего места, она чувствовала себя как пробежавший всю дистанцию марафонец.
— По какому случаю вырядилась? — громким шепотом поинтересовался Серафим, так и норовя заглянуть в вырез ее платья.
Что значит — по какому случаю? Она вырядилась по случаю семейного ужина. Здесь же так принято…
Тина украдкой осмотрелась и залилась краской стыда. Сегодня все было не так, как вчера. Мужчины были одеты по-домашнему просто: отец и дядя Вася в рубашки и брюки, Серафим и Серебряный в тенниски и джинсы, а Амалия… Амалия казалась эталоном сдержанности и вкуса. Закрытое черное платье, скромная нитка жемчуга, волосы, стянутые в узел на затылке, макияж если и есть, то настолько искусный, что его и не заметишь.
А тут она — вся такая расфуфыренная, размалеванная, красная, как пожарная машина… От стыда захотелось провалиться сквозь землю или, на худой конец, спрятаться под стол.
— В этом доме ужин подают в половине восьмого, дочка, — голос отца звучал угрожающе спокойно.
— Но ты же сказала… — Она бросила беспомощный взгляд на Амалию.
— Я сказала — в половине восьмого, — улыбка Амалии стала еще шире. — Ты, наверное, невнимательно меня слушала.
— Да, наверное, я ошиблась. — Тина уткнулась в тарелку. Она совершенно точно помнила, что сказала Амалия, но понимала, что спорить бесполезно.
— Я еще недоговорил! — голос отца ожег, точно хлыстом. — Клементина, на кого ты похожа?!
Тина испуганно одернула платье.
— Как можно явиться к ужину в таком непристойном виде?! Это платье, — отец поморщился, — годится только для панели.
Амалия наклонилась к отцу, шепнула ему что-то на ухо, тот молча кивнул, сказал уже мягче:
— Дочка, я понимаю, что семнадцать лет ты была предоставлена самой себе и твоим воспитанием никто не занимался…
— Это неправда! — ее голос дрожал от обиды. — У меня был дед, и я не росла на улице! — Жизнь научила ее, что нужно защищаться, если не хочешь остаться аутсайдером, надо отвечать ударом на удар. — А ты, — она вперила взгляд в отца, — привез меня сюда и бросил! Ничего не показал, ничего не объяснил!
— Клементина! — в голосе отца зазвенел булат. — Мы обсудим это позже, не за ужином.
— Почему?! — Она уже не могла остановиться, копившееся все эти дни напряжение нашло наконец выход. — Ты же можешь себе позволить прилюдно сравнивать меня с проституткой!
— Ого, а у девочки есть коготки! — сказал Серафим восхищенно.
— Замолчи! — рявкнул отец. — Не смей вмешиваться, когда я разговариваю со своей дочерью. А ты, — он сейчас смотрел только на Тину, — будь любезна, выйди из-за стола. Вернешься, когда переоденешься в приличную одежду и умоешься.
