Музыканты нашли нужные ноты.
– Готовы? – спросила дирижёр и махнула палочкой. Сразу же начали играть скрипки, побольше и поменьше. Потом включились другие инструменты, я уже не следила, какие именно, да и не сильна я в этом, если честно.
– Что это? – спросила я Петьку шёпотом. Не хотелось мешать музыкантам, хотя они бы не услышали, это точно.
– Чайковский, – ответил Петька, тоже шёпотом, – сегодня концерт, репетируют.
Вдруг музыка прекратилась.
– В чём дело, Ирина Викторовна? – строго спросила дирижёр. – Это что сейчас было? Умирающий лебедь какой-то!
– Старый перелом ноет. Погода меняется. Рука болит. Простите.
Я не заметила, кто это сказал, голос был откуда-то со стороны скрипок.
– Погода меняется! У вас Чайковский меняется, вот что!
Все молчали. И музыки не было.
– Простите, – снова сказала невидимая Ирина Викторовна.
– Так. Зайдите ко мне, у меня барсучий жир с собой. Вот с этого места, будьте добры. – И дирижёр немного напела и взмахнула палочкой. Снова началась музыка. В этот раз погода у Ирины Викторовны не менялась, видимо, – во всяком случае, музыка не останавливалась, всё продолжалась и продолжалась, я её слушала, слушала, потом качалась на волнах, потом поднималась на скалу, и ветер немного шевелил мои волосы. А потом эта музыка кончилась, началась другая, и я как будто прыгнула с высоких скал вместе с водопадом, кончилась и эта мелодия, началась другая, и ещё одна, и ещё. Петька шёпотом мне говорил фамилии композиторов, названия этих произведений, но мне было всё равно. Я слушала, смотрела на музыкантов, дирижёра или не смотрела никуда, сидела просто так.
– Женя! – сказал Петька и потряс меня за плечо. – Пойдём! Ну!
Репетиция кончилась, музыканты выключили лампочки над своими пюпитрами, убирали инструменты в чехлы. А я всё ещё слышала музыку.
На улице дул холодный ветер – погода и правда поменялась, надо же. Интересно, поможет Ирине Викторовне барсучий жир? Петька взял меня за руку и повёл на заброшенную набережную. Странная манера у него появилась – водить меня куда-то за руку. Мы шли молча, потом молча смотрели на реку с высокого берега – в ней сейчас много мутной воды, низкий берег затоплен весь.
– Хочешь туда? – спросил Петька и показал на остров в реке. Я хотела, но ещё больше мне хотелось стоять и молчать. Поэтому я кивнула, а потом помотала головой.
– Потом. Позже.
В голове у меня всё продолжалась музыка, я смотрела на реку и вдруг поняла, что именно этого мне и не хватало последнее время: музыки, реки, молчания, даже вот этого резкого холодного ветра. Он дул так сильно, что у меня заслезились глаза, и я принялась вытирать их.
– Эй! – сказал Петька. – Ревёшь, что ли? Ты чего?
И обнял сзади за плечи. И вот тогда я и заревела.
– Ну вот, – сказал он, – ну вот.
Мы так постояли ещё немного, я неслышно ревела, Петька стоял сзади, закрывал меня от ветра, молчал. Тепло было с ним, и он не мешал мне реветь, не отговаривал. Просто был рядом, да и всё.
На обратном пути я почему-то разговорилась, рассказала, как мне жалко Спальника, как страшно из-за дедушки, что он в любой момент может умереть, чуть не сказала, что не могу толком помириться с отцом, да и не знаю, хочу ли, но вовремя остановилась. Не узнаю себя, если честно, вообще-то я терпеть не могу говорить о личном.
– Не обязательно всегда стараться не реветь, – сказал мне Петька уже у калитки, – не обязательно всегда держаться.
Ветеринар сказал, что наше лечение не помогает, нужно проверять глаз у офтальмолога. Со Спальником мы съездили далеко на другой конец города, там ему посмотрели глаз через микроскоп, высоченный дядька склонился над моим псом в три погибели. Выписал новые лекарства, дал мне два шприца, велел колоть и приезжать через три дня. Я сама делала уколы псу, под шкуру на загривке. Через три дня он снова посмотрел глаз в микроскоп, а потом сказал:
– Присядьте, девушка, – и пододвинул стул. Я села.
– Дело такое. Глаз надо удалять.
– Как так?
– Удалять. Совсем. Там опухоль, и она растёт. Лекарства не помогают. Операцию делать поздно. Только ампутацию.
Я молчала. Просто не знала, что можно ответить на такое. Ничего себе лечение.
– Он будет жить. Без глаза только.
– Точно?
– Точно. Будет.
– Точно по-другому нельзя?
– Мы можем продолжать лечить. Но опухоль будет расти. И очень быстро.
Я достала телефон и позвонила маме. Мама сказала, что операцию надо делать. Если иначе нельзя. Потом я позвонила отцу, но сбросила вызов. Он перезвонил сам. Ну, и у него спросила.
– Одноглазый пёс – лучше, чем мёртвый пёс, – сказал отец. – Когда операция?
– Когда операция? – спросила я врача.
– Хоть сейчас, нечего тянуть.
– Можно сейчас, – ответила отцу.
– Делайте.
