Бой вспоминается потом.В тылу. На госпитальной койке.Ночами часто будит стонТяжелораненого Кольки.Прокручивается киноНа простыне, как на экране.Обстрел. Команда заодноС обрывком энергичной брани.Все возвращается – деталь,Неподходящая экрану,Как комсомольский секретарьКишки запихивает в рану…Азарт. Бросок. «Стреляй же…!»«Ура!» звучащее не густо.Нет, это не годится дляДокументального искусства.Но утренний приход сестрицПригоден для кинокартины,Особенно насчет ресницСестрицы Вали-Валентины.Ее не тронь! Словцом хотя б!И не допустят матерщиныНе больно верящие в бабГвардейцы Вали-Валентины.О ней возможен разговорВозвышенный, почти стихами.Тяжелораненый саперО ней во сне скрипит зубами.А этот госпитальный быт!О чем еще мечтать пехоте!Лежишь на чистой койке. Сыт.И вроде с Родиной в расчете.Да, было. А теперь печет:Иные раны, карантины.И с Родиной иной расчет.И нету Вали-Валентины.9 мая 1986<p>«Грачи прилетели»</p>Стояли они у картины:Саврасов. «Грачи прилетели».Там было простое, родное.Никак уходить не хотели.Случайно разговорились,Поскольку случилась причина.– Саврасов. «Грачи прилетели» —Хорошая это картина.Мужчина был плохо одетый.Видать, одинокий. Из пьющих.Она – из не больно красивыхИ личного счастья не ждущих.Ее проводил он до дома.На улице было морозно.Она бы его пригласила,Но в комнате хаос и поздно.Он сам напросился к ней в гостиВо вторник на чашечку чая.– У нас с вами общие вкусыВ картинах, как я замечаю.Два дня она драила, терлаСвой угол для скромного пира.Пошла, на последние деньгиСиреневый тортик купила.Под вечер осталось одеться,А также открытку повесить —«Грачи прилетели». Оделась.Семь, восемь. И девять. И десять.Семь, восемь, и девять, и десять.Поглядывала из-за шторки.Всплакнула. И полюбоваласьКоричневой розой на торте.Себя она не пожалела.А про неудавшийся ужинПодумала: «Бедненький тортик,Ведь вот никому ты не нужен.Наверно, забыл. Или занят…Известное дело – мужчина…А все же „Грачи прилетели“Хорошая очень картина».20 мая 1986<p>М. Козакову</p>
