Она была одна! Все эти места, достопримечательности, замки, базилики, порт, крепость, все улицы и каждый камушек на мостовой она исходила одна-одинешенька. Может быть, хотела поехать с подругой, а та не смогла, или парень бросил, или… Или она приезжала к кому-то, но встретиться так и не удалось. И этот путеводитель, ее единственный спутник, закрывший своим ненадежным бумажным плечом от канадского ливня, остался на земле, а она улетела.
Она будет скучать по книге, подумал Марсель. И неожиданно решил, что сохранит путеводитель для себя. Он снова приблизил брошюру к лицу и потянул носом аромат. Страницы пахли нежно, тонко, и он испугался, что когда-нибудь запах окончательно выветрится, улетучится, растает, как растаяла в толпе его владелица. Эта мысль разрывала ему сердце.
Инна заметила пропажу не сразу. Первые несколько дней после прилета она бродила по комнатам сама не своя. Даже чемодан не в силах была разобрать. То и дело начинала рассказывать родителям о Квебеке, но тут же замолкала: слова были не в состоянии передать то, что она видела, а больше – что
Потом родители отправились на дачу, а Инна осталась одна. Она не звонила Паше, и вообще с трудом вспоминала, что на свете живет и он тоже. Видимо, роман с плотью был окончен.
Однажды утром, через неделю после возвращения, ей показалось, что ничего этого не было: ни моста через Святой Лаврентий, ни шпиля Нотр-Дамм-де-Виктуар. Что Квебека не было.
Она не брала в отпуск фотоаппарат, чтобы не заставлять себя смотреть на мир через объектив вместо двух полноценных глаз. И ее единственным свидетелем, ее единомышленником был путеводитель. Где же он?
Она перерыла все вещи, чемодан сверху донизу, сумку, посмотрела в карманах, куда он ни за что бы не уместился. Путеводитель исчез. Квебека не было в ее жизни – вот что это означало.
И сразу навалилась густая, черная тоска. В ней больше не было просвета, надежды, огонька. В ней больше не было вообще ничего. Чернота окутывала, зализывая светлые пятна Инниной жизни, как черная собака. Ничего не осталось.
Это было плохое решение, Инна знала. Распаковывая баночки с маминым снотворным, она старалась не думать. Ни о родителях, ни о том мире, что оставался рядом. Миру ничего не будет, это она – умрет. А мир останется, все такой же сияющий, такой же невероятный. Он не заметит ее ухода, никто не заметит.
Две полные горсти таблеток, запитые водой. Инна прилегла на кровать среди разоренных вещей. Комната была под стать душе, такая же неприютная, неубранная. Хотелось спать.
Спать, спать, спать. Чернота лизалась остервенело, непроницаемой смертельной слюной покрывая все тело Инны, ее руки, ее губы, глаза.
Она стояла на аллее, усыпанной багряными канадскими листьями.
«Что же я делаю?» – билась мысль. С каждым шагом по аллее мысль пульсировала все быстрее.
На аллее она была не одна. Любимые, знакомые руки схватили ее, стали трясти:
– Что ты делаешь? Я же говорил, так нельзя. Ты погубишь нас. Себя и меня вместе с собой, ведь один я – ничто!
Она плакала:
– Я не знаю, что делать. Любовь моя, почему ты не пришел? Я так тебя ждала, я так тебя искала.
– Я тоже искал тебя. Прости, что не успел найти, прости. Но сейчас ты не имеешь права, слышишь!
– Я устала… – Вся горечь ее тоскующей жизни была в этих словах.
Она опустилась на колени посреди этой аллеи, закрыла лицо руками. Со всех сторон наступал туман, холодный, липкий. Туман затягивал все вокруг.
– Что же я делаю? – ужаснулась она, отнимая руки от заплаканных глаз.
Он стоял рядом с нею, тоже на коленях. Так близко, что она не могла рассмотреть его лица. Его руки сжимали ее в объятиях, тормошили.
– Не делай этого. Это билет в один конец. Не делай этого, нельзя, нельзя! Нельзя. Ты все разрушишь…
Они задыхались от ужаса, оба как единый организм. Туман лип к их телам, застилал глаза, застилал все.
– Проснись. Проснись и встань. Я не смогу сделать это за тебя. Ты мой единственный свет, ты моя жизнь. Ты не можешь все погубить. Вспомни! Вспомни, что уже было раньше. Это было страшнее, но мы справились. Я люблю – тебя.
И она вспомнила. Вспомнила, как теряла его, вспомнила, как их разлучали. Как умирал он, как умирала она. И как они встречались снова.
– Я люблю тебя, – эхом отозвалась она. С силой, нечеловеческой силой она поднялась на ноги. От его лица расходилось сияние, и туман боялся этого света, истончался, таял.
Его крепкие руки до боли впились ей в плечи. Он тряс ее, как куклу.
– Найди в себе силы. Найди! Только не так.
– Только не так, – согласилась она со всхлипом. Ей понадобилось все: ее сила, ее воля, ее память. Три жизни – и все зря? Она должна была вынести это, чтобы… чтобы он был жив. Ради него, только ради него.
Она стиснула зубы, развернулась и побежала по аллее, все дальше от него, полная решимости исправить самую чудовищную свою ошибку.
Инна выплыла из забытья. Сон утягивал на самое дно, но эта мысль была сильнее всего сна в мире. «Нельзя. Только не так».
