Энакин не боялся полиции или каких-то других угроз, его не трогали обидные обзывательства, сколько их он уже слышал в свой адрес от неё, по крайней мере, внешне Скайуокер старался держаться именно так, хотя в душе у него всё просто пылало от гнева. Но он не мог больше побить Асоку, он не имел права поступить с ней так ещё раз, иначе какой он после этого был мужик, однако остановить Тано всё равно следовало, и генерал не нашёл ничего лучше, как отобрать у неё ключ.
Ловко ухватив девушку за тонкие, хрупкие запястья и как-то неуклюже возясь с ней в борьбе за «трофей», джедай оказался всё же сильнее и смог выдрать карту из трясущихся слабых кистей бывшей ученицы. Напрочь лишив наркоманку последней возможности на то, чтобы куда-то уйти сегодня, Энакин резко толкнул её обратно вглубь гостиной так, что та едва не упала, перекувырнувшись через спинку чёрного рваного дивана, а затем грозно сказал:
- Очевидно твой план оказался не так хорош, как задумывалось, - имея ввиду «похищение» электронной карты, которое якобы давало Тано какие-то преимущества в попытке сбежать, слегка насмешливо произнёс джедай, демонстративно повертев перед глазами Асоки «заветной свободой», - Да, у меня есть жена, да пусть хоть десять жён, но я не позволю тебе качаться наркотиками и губить себя из-за всяких глупостей. А сейчас, живо возвращайся в свою комнату и ложись спать!
На последней фразе повысив тон так, что его голос эхом отдался по небольшой квартирке, Энакин, будто командуя во время боя на фронте, резко ткнул пальцем в сторону спальни тогруты, посмотрев на девушку таким взглядом, что в другой ситуации та даже не посмела бы ему возразить.
Вновь «откинутая» назад, словно какая-то вещь, лёгкая и ничего не значащая тряпичная кукла, Асока врезалась, к её счастью, в мягкий диван и почти не испытала никакой физической боли, в отличие, конечно, от моральной и душевной. Уже в который раз за этот день она была ограниченна в собственной свободе, в собственной любви, да и вообще… Девушке вдруг показалось, что она всю свою жизнь была ограничена в том, чего она хоть когда-либо хотела. Всё всегда шло так, как было удобно и хорошо другим, за Тано выбирали, за неё решали, ей указывали что делать, и никогда, абсолютно никогда, ситуация не оборачивалась в её пользу. Даже сейчас, тогрута ушла из ордена, постаралась выкинуть, вырвать из собственного сердца свою глупую безответную любовь, но это ничего не изменило. Её избранник был женат на другой, а ей даже не позволено было переживать и страдать из-за этого, не позволено было как-то отстраниться или уйти, не позволено было накачаться до умопомрачения и умереть в забытии, а ведь тогрута действительно не хотела жить, больше не хотела жить так. Но Сила почему-то продолжала и продолжала издеваться над ней, лишая всех и каждой радости в жизни: ордена, любви, наслаждения от наркотика…
От обиды и очередного унижения на глазах тогруты вдруг проступили слёзы, солёные, горькие, яркой обидой обжигающие её щёки слёзы жалости к себе и гнева. Девушка не понимала, действительно не понимала, почему ей должно было быть плохо, почему, тот, кого она любила больше всего на свете, смел указывать ей, причиняя одну только боль, почему он намеренно издевался и издевался над ней день за днём.
Ломка, ставшая просто наказанием за все грехи, обида, боль, унижение, абсолютная спутанность сознания от смешения всех этих факторов и очередное упоминание о Падме, буквально прямое признание того, что Энакин был женат от него же самого, просто взорвались внутри Асоки изничтожающей всё на своём пути волной гнева и ярости. Уже даже не замечая, как по её милому личику льются горькие слёзы, Тано громко зашипела, до боли влепив рукой по спинке дивана, и оскалилась, придя в полное безумство.
- Ты не смеешь!.. Слышишь, не смеешь мне указывать! – что было мочи, сквозь судорожные рыдания совершенно ошалело заорала она, одновременно от ярости и безысходности начав крушить и ломать всё, что наркоманке только попадалось под руки.
- Ты мне никто, вообще никто! Я ненавижу тебя, … ! – ещё пронзительнее прокричала тогрута, в безумном неадеквате оторвав кусок обивки чёрного дивана и швырнув ею в сторону бывшего мастера.
- Выпусти меня, слышишь, сейчас же выпусти! Ты не имеешь права меня здесь держать! Выпусти меня или я всё здесь разнесу, я убью тебя, нет, убью себя! – пиная под ногами осколки и куски чего-то разбитого и сломанного, поскальзываясь и спотыкаясь о них на ходу, Асока ещё раз рванулась в направлении двери, теперь грозно, зло, обиженно махая руками, пытаясь то ли побольнее ударить собственного мастера, то ли вновь отобрать у него ключ.
