Поначалу она вновь хотела было списать это воспоминание на очередную галлюцинацию от наркотиков, однако мысль о том, что она не была под кайфом вплоть до самого своего побега резко взбудоражила её. Энакин действительно целовал тогруту… И это как-то абсолютно сбивало с толку. Девушка просто не понимала, что это было, и зачем вообще мужчине, который её не любил, который был женат на другой, понадобилось это делать, делать с ней… От чего Асока теперь колебалась, и в своих чувствах, и в своих желаниях, и в размышлениях на тот счёт, как она должна была реагировать на Скайуокера, да и вообще вести себя дальше.
«Что же мне теперь делать, что? Подскажи, Сила?», - едва не прослезившись от внезапно сменившегося с лёгкого и весёлого настроения на тяжёлое и крайне опечаленное расположение духа, девушка вопрошающе взглянула на небо, как будто ища там ответа.
Но ответа не было.
Одно теперь Асока знала точно, всё это время, все эти пустые и занудные разговоры с ней о вреде наркотиков бывший учитель был прав, она была зависима, зависима куда сильнее, чем девушка себе представляла. И Тано это не нравилось, крайне сильно не нравилось. После её ухода из ордена никто и ничто не смело управлять её жизнью, а КХ-28 «буквально вертел ей как хотел», заставлял совершать низкие, абсолютно не свойственные прежней тогруте поступки, и это её дико раздражало.
Почему-то сейчас девушке вспомнилось с каким безумством она обыскивала собственный дом, думая лишь о том, что бы такое продать, только бы пойти и накачаться. Вспомнилось, как Асока бесплатно отдала собственные мечи ради дозы, а потом буквально стояла на коленях в грязи пыльной улицы, вливая в себя «сапфировую» жидкость. Вспомнилось, как она оценивающе смотрела на браслет, первый действительно важный подарок, что преподнёс ей столь близкий человек, смотрела и хотела его продать, лишь бы только заполучить очередную дозу. Было и ещё что-то ужасное, что она сделала ради наркотиков, Тано точно знала, что было, просто чувствовала это всей своей оранжевой кожей, но почему-то разум столь настойчиво ограждал её от сего последнего воспоминания, как будто защищая от чего-то ужасного, что тогрута просто никогда бы не смогла себе простить, если бы правда вдруг открылась перед ней…
«Что же, что же ещё я такого натворила? Не помню… Может ничего? Но тогда почему же меня так мучает чувство вины?» - усиленно пыталась прояснить тайну, покрытую мраком, она, медленно приближаясь к дому, где теперь обитала Тано.
Увы, тогрута уже не могла восстановить в сознании всех деталей своих буйных похождений, однако одно знала точно - КХ-28 слишком сильно завладел её жизнью, заставляя всё ниже и ниже опускаться, опускаться до поступков, которые Асока не думала и не хотела совершать, и с этим нужно было что-то делать, как и с тяжёлой болезненной безответной любовью, из-за которой, собственно, она и бежала в мир наркомании и развлечений. Вот только Тано не знала что. С одной стороны, она теперь чувствовала, что наркотик действительно тёмными сапфировыми пятнами расползается по её жизни, как по тому снежно-белому свадебному платью, поглощая Тано, полностью ввергая во тьму, с другой же стороны она понимала, что без какой-либо помощи и вмешательства не сможет пережить все те страдания, все те пытки, что уготовила ей Сила, позволив влюбиться в Энакина, она просто не сможет подавить в себе, задушить, изничтожить чувства, что корнями вросли в её юное, нежное, многострадальное сердце.
«Так что же мне делать?» - мысленно задала вопрос тогрута прежде, чем трясущимися руками открыть входную дверь и войти внутрь собственной квартиры, где её, к огромному сожалению девушки, уже ждали.
После той, буквально постыдной драки с Асокой Энакин пришёл в себя не сразу, разбитая голова заживала плохо, а на следующий день ещё сильнее болела даже чем в первые часы после удара, но Скайуокер мужественно терпел, как, впрочем, и любое другое обычное для него ранение.
Плохо выспавшись из-за всех в один момент навалившихся на него бед и проблем, Энакин поднялся рано утром и с тяжёлым сердцем направился в «увлекательнейшее путешествие» по многочисленным притонам и лавкам скупки драгоценностей, которые только знал на Корусанте, в поисках своего обручального кольца. Одно лишь радовало его, Падме, как всегда, такая милая, добрая, любящая жена, простила своего «провинившегося, побитого ранкора», и он, ни в коем случае, не должен был больше подвести её, не должен был больше потерять её доверия. Хотя, у генерала был ведь и ещё один маленький секрет от супруги, тот самый злосчастный поцелуй, о котором он просто должен был, обязан был рассказать ей, как можно скорее, но только не в купе с новостью о потерянном обручальном кольце.
