Нектер бросил бинокль и телефон, он греб, задыхаясь, из последних сил, вывихивая плечи, он колотил воду лопастями весел, наказывая ее, внушая ей:
IX
Арест
Я открыла глаза.
Первое, что я увидела, были слова на баскском.
Листок с этими строчками был приколот кнопками к противоположной стене.
Слова кружились в голове, словно детская считалка.
Казалось, я слышу детский смех, и крики, и грохот волн, и жужжание пчелы.
— Доктор Либери, вы очнулись?
Голос шел откуда-то с изнанки сна. Я хотела повернуть голову, но все закачалось, кривая стена сменилась грязным потолком, двери улеглись горизонтально, и наконец — крупным планом — я увидела свои ноги. Я чувствовала себя внутри фильма, который снимали на мобильник и забыли выключить камеру.
— Доктор Либери?
Голос шел сверху и сбоку. Я скосила глаза и на этот раз увидела их.
Трех полицейских.
Я узнала лейтенанта Леспинаса, бородача со взглядом доброжелательного монаха, эту девицу Лушадьер, которая, напротив, не смела на меня взглянуть, и здоровяка под два метра ростом по фамилии Саломон, ему бы скорее пристало быть горным проводником где-нибудь в Гималаях, даже непонятно, почему он решил затеряться среди овернских вулканов.
— Где... Где я?
Камера, встроенная в мой зрачок, перестала дергаться. Дурацкий вопрос, я же узнала захламленный камин, рваные занавески, ворох неглаженого белья и мух, кружащих над обеденным столом... Я была на ферме Амандины.
— Вы спали, — объяснил Леспинас. — Мы ждем уже больше двух часов.
— Доктор Либери, объясните нам, что произошло.
— Я... Я ничего не помню.
Леспинас вздохнул. Похоже, он огорчился.
— Я надеялся, с вами легче будет договориться.
Полицейский встал, подошел к окну. Я воспользовалась этим, чтобы получше разглядеть комнату. На вешалке у входа висели куртка Савины и серый пуховик Нектера. И эти двое здесь, дожидаются, пока закончится допрос?
Леспинас отдернул свисавшую длинными лохмотьями занавеску, но светлее в комнате не стало, а за окном ничего было не разглядеть. Ферма превратилась в беспорядочное нагромождение сугробов. Снег засыпал двор и стер все очертания, невозможно было отличить квадроцикл от поленницы. Дома деревушки Фруадефон на заднем плане скрылись за снежной завесой.
— Метель не утихнет еще часа два, — сказал Леспинас. — Так что в ближайшее время никому нельзя выходить из дома. Потому, как понимаете, сложно было бы вызвать вашего адвоката или прервать ваше задержание и выпустить вас отсюда.
Картинки ко мне вернулись, стали более отчетливыми, недвусмысленными, высвободились из оболочки полуреальности. Я увидела свою машину, припаркованную на причале у озера Павен. Я его обогнула. Последний отчетливый кадр — Эстебан в лодке, прямо передо мной. Я бегу к нему... А потом все обрывается... И вот я почему-то здесь.
Леспинас вернулся к своему стулу, и я не стала ждать, пока он усядется.
— Где Эстебан?
Веки капрала Лушадьер затрепетали быстрее осиных крыльев, Леспинас взглянул на Саломона, словно не зная, что мне ответить.
Я повторила, стараясь не закричать:
— Где Эстебан? Что я здесь делаю?
Лейтенант Леспинас опустился на прежнее место. Снова поискал поддержки в глазах коллег, не нашел, глубоко вздохнул и заговорил:
— Вас нашли над озером Павен, на верхней площадке, там, куда забираются скалолазы. Без сознания. Мы предполагаем, что после несчастного случая вы лишились чувств и, потеряв равновесие, упали и ударились головой о камень. У вас рана над глазом.
Я потрогала лоб, висок, нащупала полоску пластыря, которая удерживала большой компресс. Повязку наложили кое-как, на скорую руку. Несчастный случай? Какой несчастный случай?
