— Я сделаю все, что могу, — холодно произнесла я. И вышла из кухни.
Мне ни секунды не хотелось больше оставаться в этом доме. Мне не хотелось никого видеть. Этот минутный разговор с женой Виктора одновременно помог мне обрести крылья, чтобы вернуть долгожданную свободу любви и надежду. И в то же время обрезал их под корень, чтобы падалось мне вдвойне больнее.
Свет на террасе горел уже очень давно. Все спали. Мне никак не удавалось уснуть. От пережитых волнений мне становилось то жарко, то холодно. Я никак не могла успокоиться после разговора с Катей. Мне она показалась достаточно искренней. Она действительно любила Виктора.
Смахнув с себя одеяло, я решила выйти прогуляться. Накинула вытянутую футболку, которую я оставила в память о муже, легкие босоножки и вышла за дверь. Я не обратила внимания, который был час. Знаю, что очень поздно. Луна светила с самой своей высокой точки. Но до зари оставалось еще немало времени. Ступени лестницы предательски скрипели. Я мысленно выругалась на Сашку. Не стоило весь дом строить деревянным. Но вроде, никто не проснулся.
Открыв входную дверь, я оказалась на террасе. Слева стояла качель-гамак. Очень удобная в определенное время. Если мучает бессонница, это самое верное средство. И только теперь я поняла, почему свет на террасе не гас. Качель мерно раскачивалась. На ней сидел Виктор.
Я хотела было развернуться и уйти. К разговору с ним я была еще не готова. Стоило сделать мне шаг назад, я услышала его ровный и спокойный голос.
— Бессонница?
Всего одно слово, а сколько в нем боли и тепла одновременно. Виктор всегда умел меня остановить всего лишь одним словом.
— А у тебя? — только я и смогла вымолвить.
— Как видишь.
Молчание. Было ли нам что-то сказать друг другу? Я помнила обещание Кате.
— Можно присесть?
— Думаю, да. — Его голос, такой негромкий и далекий, стал еще тише и дальше. Он боялся. Боялся не меня. Боялся того, что это мгновение сейчас исчезнет и вместе с ним и я. Я боялась того же.
Я медленно подошла к качели и села на самый край.
— Расслабься. Думаю, ты это место больше заслужила, — сказал он пододвигаясь и освобождая мне место.
— Странно слышать от тебя эти слова, — проговорила я, располагаясь на качели удобнее. Я подвернула ногу и села так, чтобы видеть его лицо.
Он не повернулся ко мне. Но в лунном свете я заметила глубокую печаль в его глазах. Он боится, еще раз промелькнуло у меня в голове.
— Странно видеть тебя рядом со мной, — подытожил он.
Несколько минут мы сидели в молчании, и только чуть слышный скрип качели нарушал тишину.
Вдруг он неожиданно повернулся ко мне и спросил:
— Можно тебя обнять?
Мне стало не по себе. Я столько лет пыталась забыть его, столько лет тянула невыносимый для меня груз любви. Вот только недавно начала приходить в норму. И он хочет все разрушить.
Но я не смогла ему отказать.
— Конечно, — голос дрожал.
Я придвинулась к нему поближе. Облокотилась на его плечо. Он взял мою правую руку. Так же как брал ее восемнадцать лет назад. Вытянул ее ладонью вперед и спросил:
— Что ты видишь?
Я немного помедлила, чтобы собраться с духом. Воспоминания нахлынули, как морская волна, сбивая все на своем пути и унося в море ненужный хлам.
— Отражение луны в твоих глазах.
Я больше не могла сдерживать слез. Он крепко обнял меня. И еще несколько минут мы сидели в тишине.
— У тебя прекрасная семья, — проговорила я, чтобы сменить тему.
— Ты знаешь, я все еще люблю тебя, — это прозвучало неожиданно громко в гнетущей тишине, хотя Виктор говорил почти шепотом. Его дыхание, как и раньше, обжигало мне щеку.
— Знаю, — не думаю, что стоило ему говорить об этом же.
Качель резко остановилась. Тишина зловеще надвигалась на нас. В этой тишине его голос прозвучал пугающе робко.
— Почему ты исчезла?
— Вы знаете, что любимому человеку нельзя дарить свою фотографию и часы.
— Это не больше, чем миф, — я все еще пребывал в недоумении. Рассказ Юлии снова оборвался таким нелепым, как мне сперва показалось, замечанием.
— И все же.
Она снова замолчала. Невыносимо было сидеть с ней в одной комнате и просто молчать. Видимо тишина много значила для нее.
— Может быть, поясните, что значат ваши слова.
— Часы — это символ времени. Это самое ценное, что мы имеем в жизни. Наверное, когда мы дарим часы, то хотим сказать, что время с этим человеком самое лучшее. Но часы имеют один неприятный недостаток. Хоть раз в жизни они останавливаются.
— Вы хотите сказать, что если часы остановятся, то время с этим человеком подошло к концу?
— Вы уже лучше стали меня понимать.
— Это несложно. Об этом думают многие люди.
— Но тем не менее продолжают дарить часы.
— Я все равно не вижу в этом ничего плохого.
Юлия опять посмотрела на меня своим глубоко печальным взглядом и отвернулась к окну.
— Когда ты даришь часы, ты не знаешь, сколько отведено вам времени вместе. Часы могут остановиться завтра, через неделю, через год.
— Да, но могут и вообще не остановиться, — вставил я.
