— Знаю. Но ты не представляешь, какая каша царила тогда у меня в голове! Я не доверяла никому — не умела. А ты вдруг написал через пару месяцев, пригласил в гости, и у меня появились мысли — может, ты заслуживаешь доверия? Может, ты не такой, как остальные; может, это настоящее… Я была счастлива, я не чувствовала ничего подобного уже много лет и очень боялась все погубить своим признанием. Мысленно обещала — расскажу тебе правду, как только наступит подходящий момент; а он все не наступал, а потом мы вместе переехали в Нью-Йорк, и я уже не могла сознаться, потому что врала слишком долго. — Я взяла его за руки, но он высвободился. Глотая слезы, я продолжала: — Прости, Калеб. Прости, пожалуйста. Я понимаю, извинениями ничего не исправить, да и опоздала я с ними… Но я не знаю, что еще сделать. Ты для меня — самый важный человек в целом мире. Я умру, если тебя потеряю.
Одну долгую страшную минуту Калеб смотрел на меня совершенно равнодушным, холодным взглядом. Я даже представить не могла подобного выражения на этом чутком, добром лице. Мне стало дурно. Я всегда знала, что однажды Калеб поймет — я не такая хорошая, как он; я его не заслуживаю. Вот и все.
Затем Калеб дрогнул. Спина осталась неподвижной, а челюсти сжатыми, однако взгляд немного смягчился.
— Не говори так.
— Буду. — Мой голос дрожал от чувств. — Я умру без тебя.
Калеб поморщился, повел плечами.
— Не понимаю, чего ты от меня ждешь, Джо. Если ты рассказала о своей жизни правду, то это ужасно, но…
— Да, правду, — заверила я. — И это еще не все.
— Не все? Есть еще брат — в подвале на цепи?
— Подкаст. Ты слышал о «Пересмотре»?
Он медленно кивнул.
— Сам я не слушал, но о нем много говорят. Настоящее преступление?
— Да. И убийство, вокруг которого все вертится, — то самое, которое «пересматривают», — это убийство моего отца.
Калеб недоверчиво посмотрел на фото в своих руках, на веселое лицо отца.
— Не может быть. Мне бы уже давно кто-нибудь сказал, если бы речь шла о твоей семье.
— Моя настоящая фамилия не Борден, — призналась я. — То есть теперь Борден. Я обратилась в суд Сан-Франциско, заполнила нужные бумаги и все такое… Я урожденная Бурман.
— Чтоб тебя, Джо! — Калеб швырнул снимок на кровать. Пригладил волосы, в глазах вспыхнула боль. — Ты мне даже имени своего настоящего не сказала?
— Я больше не она. — Я указала на девочку на фото. — Калеб, поверь мне. Пожалуйста…
— Хватит. — Он вскочил, попятился. — Я тебя совсем не знаю. Ты врала обо всем. Обо всем.
— Я люблю тебя, — сдавленно проговорила я. — Это не ложь.
— Молчи, — раздраженно бросил он. — Так не честно. Не могу я вот так просто отмахнуться и сделать вид, будто ничего не произошло.
— Пожалуйста… — начала я, но Калеб резко отвернулся и вышел из комнаты.
Дверь хлопнула, и мое сердце разбилось вдребезги.
Пост из «Твиттера», опубликовано 24 сентября 2015
Утро маминых похорон выдалось ясным и прохладным. Такой чудесный осенний день непременно вызывает ощущение радости жизни — у того, кто верит в способность погоды восстанавливать наши душевные силы, или у того, кому не нужно идти на похороны.
Я шагала по кладбищенской лужайке, травяной покров пружинил под ногами. От горя я стала все воспринимать по-другому; споткнулась при виде шатра над открытой могилой и стульев, аккуратно расставленных перед зияющей ямой в земле. Как можно предать мамин пепел земле — и затем уйти? Как можно похоронить отца — и оставить его здесь? Я прикусила губу, чтобы не закричать, ощутила вкус крови.
Софи, младшая дочь Питера, ласково похлопала меня по руке.
— Ты как, Джози? Постоим минутку?
На талию легла большая теплая ладонь, и голос Калеба произнес:
— Я с ней побуду.
Ослабев от облегчения и благодарности, я упала в объятия Калеба, уткнулась ему в грудь.
— Ты пришел, — выдохнула в темную костюмную ткань.
Калеб нежно поцеловал меня в макушку.
— Конечно пришел.
Похороны оказались тяжелее, чем я ожидала. Смотреть, как мамины останки вместе со всеми нашими утраченными надеждами опускаются в землю, было мучительно, но окончательно добила меня тетя. Самая храбрая и жизнестойкая из женщин, она плакала, не скрываясь; время от времени ее захлебывающееся рыдание вспарывало тишину, и присутствующие отводили взгляд. Одной рукой тетя беспомощно цеплялась за Эллен, другой — за одежду у себя на груди. Мне хотелось утешить ее, но я ничего не делала — боялась заразиться столь абсолютным, всепоглощающим горем.
Сложись обстоятельства по-другому, мы с сестрой поддерживали бы друг друга в эти трудные времена. Вместе предавались бы душевным воспоминаниям о детстве, о маме. Делили бы горе на двоих и находили утешение друг в друге. Знали бы — даже если станет еще хуже, сестра-близнец всегда рядом.
