Я же его ненавижу… А все равно реагирую. Горячие и шипучие импульсы сотрясают все мое существо.
— Что за хуйню ты вытворяешь, Юля?
— Не буду говорить, пока не отпустишь… Не буду!
Вижу, как сжимается и ходит его челюсть. Ноздри на вдохе напряженно расширяются. Губы искривляются.
— Сейчас у меня нет терпения, чтобы выслушивать твои требования.
Сжимает меня крепче, втрамбовывает своим телом в матрас. Склоняя голову, практически касается моего лица своим. И… резко отстраняется. Сойдя с кровати, принимается копаться в карманах кожаной куртки.
Сажусь и пытаюсь нормализовать дыхание. Машинально разглядываю обнаженного и сильного мужчину, который, никак не привыкну, является моим мужем. Распятие на спине, черные узоры на руках, напряженную крепость внушительных мышц. Смотрю на Сауля и понимаю, что три дня передышки не принесли облегчения. Я не справляюсь. Я все так же убита непонятной смесью эмоций. Из-за нее мне больно дышать.
Безусловно, я осознавала, что Саульский меня найдет, но рассчитывала к тому времени окрепнуть и успокоиться. А оказывается, не получилось.
Распахнув окно, Сауль впускает в комнату влажный промозглый воздух. Машинально обхватываю колени руками и вся сжимаюсь, наблюдая за тем, как он подкуривает и, не отрывая от меня взгляда, делает несколько затяжек.
— Ну? Что скажешь, мурка? Объясни причины своего поступка.
И я понимаю, что не собираюсь молчать. Не смогу. Меня в клочья разорвет этими ненавистными эмоциями. Саульский постоянно выдвигает какие-то требования, что мешает мне озвучить то, что меня… расстраивает? Втихаря зализать раны не получилось. Так пусть знает, если так интересно!
— Объясню, если ты не будешь смеяться, — пытаюсь выставить условия.
Он медленно втягивает табачный яд и так же размеренно густой дымкой его выдыхает.
— Ты подставила всех моих людей. Подвергла свою жизнь опасности. Выставила нас всех идиотами. Мы искали тебя трое суток. Ты сейчас понимаешь, что я говорю? Осознаешь, блядь, всю остроту? Уж поверь, Юля, мне не до смеха.
— Мне тоже не до смеха, — выпаливаю, ощущая, как злость выталкивает из меня все, что за эти дни накопилось.
— Юля, — вроде и не рявкает, а я вздрагиваю. Колючие мурашки рассыпаются по спине и будто замирают, суетливо топчась на месте. Не могу расслабиться. Не могу перестать дрожать. — У тебя пятнадцать секунд, чтобы начать говорить.
Сглатываю и глубоко вдыхаю, игнорируя рвущееся к горлу сердце.
— Ты мне изменяешь?
В этих словах нет злости и боли. В них нет ничего. Наверное, сил не хватило. Выдохнула этот вопрос тихо и потерянно.
На лице Саульского ни единой эмоции не отражается. Брови приподнимаются, выражая скорее пренебрежение, чем удивление. Ответ утверждает это впечатление:
— Не думаю, что мы с тобой в тех отношениях, когда можно ставить вопрос подобным образом.
Жар опаливает мои щеки — из-за смущения, грудь — из-за боли и злости.
— Не думаешь? А в каких мы отношениях? — мой голос звучит высоко. Он режет внутри меня последние струны выдержки. — Ты сволочь! Презираю тебя…
— Открытие.
Я готова броситься и расцарапать Саулю спину, когда он отворачивается к окну и спокойно выпускает в окно струйку никотина.
Вскакиваю на ноги, но все же не решаюсь приблизиться.
— Ненавижу! Слышишь? Ненавижу тебя!
— Прекрати истерику, — повышает следом за мной голос Сауль. Обернувшись, подавляет взглядом. — Я не собираюсь что-то обсуждать в таком тоне.
— Прекратить истерику? — взвинченно переспрашиваю. — Ты не имеешь права что-то от меня требовать!
Саульский делает последнюю затяжку, выбрасывает в окно окурок и спокойно пересекает разделяющее нас пространство.
Внутренне сжимаюсь, но приказываю себе не двигаться. Невольно вскрикивают, когда он дергает меня за плечи на себя. Рывком подтягивает лицом к лицу.
— Имею, Юля, — заявляет с тем же бесящим спокойствием. — Одевайся. Мы едем домой.
— Никуда я с тобой не поеду, — цежу сквозь зубы.
Он сдавливает мои плечи и молча разворачивает в сторону шкафа.
— Я сказал, одевайся.
— А я сказала, нет!
Продолжает подталкивать в спину. По инерции мое тело поддается, пока я резко не прокручиваюсь в руках Сауля. Прежде чем успеваю обдумать, на что нарываюсь, залепляю ему пощечину и в каком-то безумном угаре процарапываю щеку до самой шеи.
Надсадный выдох сходит с моих губ, как самый последний. После него я цепенею, испуганно вытаращив глаза на замершего передо мной мужчину.
Я должна что-то сказать. Как-то сгладить свой проступок. Но у меня попросту не хватает смелости выдавить из себя какой-то членораздельный звук.
С запоздалым сожалением прослеживаю за тем, как Саульский медленно проводит по царапинам ладонью и смотрит на смазанную кровь.
— Ты хоть представляешь, что я с тобой за это сделаю?
Мне страшно от этого вопроса, от вкрадчивого тона, которым он задан. Но я же глупая, упрямая, отчаянная… ревнующая…
Едва мозг вычленяет эти чувства, задыхаюсь от ужаса.
Это невозможно!
Невозможно…
— Мне все равно! Я не боюсь.
— Если не боишься, чего так трясешься?
— От злости! Ненавижу тебя!
— А я думаю, дело совсем в другом.
— Нет!