Ты, тобою, о тебе полностью

А я по-прежнему видел в нем того беспомощного, пахнущего молоком ребенка, что когда-то болел и плакал, а я носил его на руках и укачивал, и всякий раз потом, когда вижу его, вспоминается именно это, и к горлу подступает нечто мучительное… Но не будешь же рассказывать об этом взрослому мужику, с которым нет точек соприкосновения… Единственная надежда — на то, что, когда у него самого будут взрослые дети — он, может быть, поймет мои усилия протолкаться к его неустроенной душе?..

* * *

А что же Алена?..

Меня всегда подкупало в Тебе благоразумие: не чинить ни малейших препятствий для встреч Алены с ее родным отцом. Мало того, Ты сама с непреложной регулярностью отправляла ее по выходным на встречи с ним.

Правда, когда Алена возвращалась, Ты выведывала у нее: чем она там занималась, о чем говорили? — а потом передавала мне ее рассказы со своими комментариями, иногда язвительными… Твое ревнивое внимание к отношениям Алены с отцом было понятно: ведь она — Твоя дочь! Однако жизнь Алениного отца с той поры, как Ты с ним разошлась, складывалась не безоблачно, и чем сложней она у него складывалась, тем язвительней становился Твой комментарий — вот что мне было неприятно. Потому что, когда Аленин папа женился снова, в его в отношениях с Аленой начались проблемы…

У Тамары, так лихо гульнувшей тогда на нашей свадьбе, завладеть первым Твоим мужем Леонидом сорвалось, и она — в отместку ему, что ли? — стала у Тебя главным информатором о нем. Вы часто болтали по телефону, и темой болтовни был Твой бывший муж. А потом Ты пересказывала мне эту вашу болтовню, и запретить Тебе пересказывать ее у меня не хватало духу — с кем Тебе еще было поделиться, кроме меня, когда Тебе не было мочи держать всю эту информацию в себе? Я терпел эти пересказы и прощал их Тебе — только уговаривал Тебя быть как можно осторожней с Тамарой:

— Подумай сама: не есть ли в том, что она Тебе подсовывает столько информации, какая-то каверза? Забыла, что она вытворяла на нашей свадьбе?

— Да она тут нипричем — это Зинка всё! — оправдывала Ты Тамару…

* * *

Честно-то говоря, с некоторого времени Твоего бывшего мужа мне стало просто жаль. Может быть, его было жаль и Тебе тоже? — хотя Ты об этом ни разу не проговорилась.

Я не собираюсь пересказывать всех подробностей ваших с Тамарой пересудов о том, как Леонид женился второй раз: как, заявивши, будто бы: "Ну их к черту, этих городских кривляк!" — привез себе в жены девицу из глухой деревни (этакая-то простота крепче любить будет!), да как баловал свою юную жену и какими осыпал подарками, да как привязался к младенцу, когда она ему его родила — настолько привязался, что не доверял ей даже купать его и пеленать — только сам! — и не позволял ей идти работать, чтобы ребенок получил побольше материнской заботы. Да как от бесконечного сидения дома та разленилась и научилась куражиться над мужем, а чтобы разнообразить себе жизнь — стала ездить на курорты, лечить мнимые болячки, оставляя дитя на заботливого папу, а на курортах — заводить романы, которые приносили ему страдания, потому что он знал про них…

Невеселая, конечно, то была история; только, казалось бы, что нам до нее за дело — если бы я, я лично не был виноват в страданиях этого мужика и уж вовсе неведомого мне младенца, и если бы эта история не касалась Алены! Дело-то в том, что молодая Леонидова жена невзлюбила падчерицу и, как только убедилась, что имеет над мужем власть — запретила Алене бывать у них, так что отец встречался с Аленой крадучись, у своей матери, Алениной бабушки.

Боже мой! — думал я, выслушивая эту печальную и одновременно банальнейшую историю: насколько же они бессмертны, эти образы злой мачехи и слабохарактерного отца из старых сказок!..

Поначалу Алена после встреч с отцом делилась с Тобой обидами на мачеху и на отца, но когда подросла — поняла, что наносит этим урон папиному престижу в Твоих, моих и ее собственных глазах, и делиться перестала; она приезжала хмурая, и сколько Ты ни билась: "Расскажи, милая, что там опять случилось?" — упорно молчала. Ты обижалась на нее за это — но я-то чувствовал, насколько уязвлено Аленино самолюбие и как ей стыдно за папино предательство…

Да, она старалась не давать Тебе повода торжествовать над отцом, а я принимал Аленины страдания на свой счет — потому что я, я был первоначальным виновником ее страданий! Для нее самой цепочка истинных причинных связей была пока слишком сложна, чтобы распутать ее и понять — но я-то свою вину знал и ни на кого не перекладывал!..

К Твоей чести, Ты понимала мое состояние и как могла меня утешала:

— Не надо, не бери на себя! Он, — показывала Ты глазами куда-то вверх, — всё видит и всем воздаст по заслугам!..

Но Тебе было легче: у Тебя был Он. А у меня был лишь я сам.

11

В Твоей тогдашней работе меня раздражало одно обстоятельство: чем глубже Ты вживалась в лабораторную среду — тем прочнее срасталась с ней, тем сильнее она превращала Тебя в ее часть, и влияние ее на Тебя начинало со временем довлеть над моим влиянием: я чувствовал, что теряю его над Тобой.