Она почувствовала, как подступает к груди рыдание и замолчала.
Как же тяжела эта ложь! Хуже могильного камня, какие кладут на могилы самоубийц, опасаясь, что сила их отчаяния поднимет их после смерти.
Эстос положил ладонь ей на затылок.
— Меня не так уж легко убить, — прошептал Эстос. — Ты ведь знаешь про второе сердце?
— Да, знаю, — ответила Альда, а внутри кричала: «Не говори мне! Не говори! Не доверяй ещё и эту тайну!»
Эстос ничего больше не стал говорить про второе сердце и колдовство. Он ласково гладил Альду по голове, и это было так странно, что Альду прохватила дрожь. С тех пор, как ей исполнилось двенадцать, никто из близких уже не считал её ребёнком, которого можно было бы вот так гладить или утешать из-за мелочей. Она не была ещё убийцей, но готовилась встать на этот путь — а на нём никогда не будет утешения.
— Может быть, — тихо начала она, — тебя хотят убить из-за чего-то другого? У Соколиного дома множество врагов.
— Я слабый колдун, который большую часть месяца не может подняться с постели. Если кто-то и станет меня опасаться, то только из-за этого. Моя магия слаба, но она невидима… Другие дома, даже на нашем берегу, вряд ли смирятся с этим.
— Я буду защищать тебя, — твёрдо сказала Альда. — Я могу…
— Я не сомневаюсь, что можешь, Кейлинн, — Эстос прижал её к себе сильнее. — Но у меня достаточно охраны.
— Ещё один клинок не помешает.
— Послушай, — Эстос разжал объятия. — Я не хочу, чтобы ты подвергала себя опасности. И к тому же ты вошла в наш дом наложницей. Даже если бы я хотел, я не могу дать тебе лук и стрелы или меч…
— Достаточно кинжала, я сумею спрятать его даже в тех скудных одеяниях, что мне положены.
— Хорошо, — кивнул Эстос, целуя её. — Я ни в чём не могу тебе отказать, когда ты просишь или требуешь.
— Тогда я попрошу тебя ещё кое о чём, — подхватила Альда. — Раз ты считаешься достаточно здоровым, чтобы помогать отцу, то, быть может, ты достаточно здоров, чтобы выйти в сад? Ну, хорошо, не выйти… Пусть тебя вынесут в кресле. Или это опасно? Мне так жаль тебя. Ты сидишь, словно в тюрьме, в своих комнатах!
Два последних дня они провели в покоях третьего господина, и хотя такое времяпрепровождение Альда ни за что не назвала бы плохим или скучным, её не покидало ощущение, что они оба заперты в темнице.
— Хорошо, мы так и сделаем. Я прикажу обустроить всё в беседке. Сейчас пора цветения венечника, он распускается в сумерках… Под деревьями всё устлано им, точно лиловым ковром.
Эстоса во дворец его отца несли в паланкине — ведь бедняга был так слаб, что не мог пройти и десятка шагов. Правда, после того, как он выпил какое-то зелье, лицо его стало таким бледным, а на лбу выступили такие крупные капли пота, что Альде показалось, он и по-настоящему страдает от невыносимых болей.
На Альде на этот раз было надето не столь тонкое одеяние, и в слоях его ткани она без труда спрятала тонкий кинжал. Сначала она хотела взять один из секковийских, хотя их скривлённая форма была ей не по душе. Они подходили больше для поединков, чем для внезапных и точных ударов подосланного убийцы. Эстосу они не понравились: эти кинжалы были большими и грубыми на вид, — поэтому он посоветовал Альде выбрать что-то более изящное из его оружия. Она выбрала необычный на вид четырёхгранный кинжал без крестовины. Клинок был тонким и острым, а узкая рукоять была обильно украшена рубинами и сапфирами, так что если бы рукоять и высунулась наружу, её приняли бы за драгоценную безделушку. Камней было бесстыдно много, но Альда понимала, почему это на самом деле было сделано: чтобы облегчить тяжелую золотую рукоять.
— Это ритуальный нож, — сказал Эстос, когда Альда выбрала себе оружие.
Он глядел на кинжал едва ли не с опаской, и Альда начала думать, что взяла что-то не то и это вызвало у Эстоса какие-то недобрые подозрения.
— Мне нельзя его брать? — спросила она на всякий случай.
— Можно, если тебя не смущает, что он использовался для жертвоприношений…
— Кем? — Альду это ничуть не смущало.
— Людьми, которые строили каменные кольца в устье Руцины.
— Ничего не знаю о них.
Больше Эстос ничего не сказал.
На церемонию Альду тоже несли в паланкине: главной — а в их случае ещё и единственной — наложнице не полагалось идти пешком, если её господина несли слуги.
Сам обряд поминовения исполнили довольно быстро, а потом первый господин, его родственники и гости прошли в один из залов большого дворца, чтобы разделить скромную трапезу.
Альда заметила, что на неё многие посматривают с особым любопытством, и молилась про себя, чтобы среди гостей не оказалось никого, кто происходил бы с секковийских нагорий. Она могла сносно отвечать на простые вопросы на секковийском, но не более того… К счастью, с ней вообще никто не заговаривал, видимо, в знатных домах обращаться к наложницам было не принято. Гости беседовали только с женами.
