Мужчина снова пожевал губами.
- Тридцать минут. Привели в чувство, дали лекарства. Он у себя в комнате, но пульс зашкаливает. Не знаю, чего он так боится или ждет, но его сердце может не выдержать. Мы дали ему двойную дозу успокоительного, но пульс не ослабевает, а только учащается. Он уже не жилец.
Слово это топором рубануло воздух, я покачнулась на носках, но мистер Фербратер ловко меня поддержал.
- Выведи его на прогулку. В беседку номер пять.
- Вы уверены? – тут вклинился второй мужчина. Их голоса доходили до меня как из-под земли, а вот смысл сказанных слов клеймом выжигался у меня в мозгах.
- Да. Через пять минут пусть он будет там.
- Хорошо, мистер Фербратер.
Еще мгновение поразглядывав меня, мужчины удалились. Мистер Фербратер развернул меня к себе лицом и беспокойным голосом заговорил:
- Кристина, послушайте. Мы правда сделали все, что могли. Я семь лет лечил этого мальчишку, как родного… Я пообещал его матери, что брошу всю свою жизнь на спасение Гарри, но это… Это невозможно. Он сам себя подтолкнул к этой гибели. Я просил его не влюбляться, не надрывать себе сердце, но, - мистер Фербратер поднял на меня усталые глаза, - он сам выбрал себе такую жизнь. Против любви медицина бессильна.
Против любви медицина бессильна… Эти слова выжались у меня на сердце неоновыми буквами и никогда уже не уходили из моей памяти.
Мистер Фербратер пожал мне руку, которую нашел холодной, как лед, и проводил в беседку.
- Ну, с Богом. Может, Вам еще удастся привести его к жизни, - глухо проговорил он, и, пряча лицо в огромный носовой платок, ушел.
Гарри стоял спиной в конце беседки у большого, покривившегося дерева. Волосы за несколько месяцев разлуки отросли еще больше и тяжелыми кудрями спускались до осунувшихся плеч. Услышав мои шаги, он обернулся.
Бледное лицо, темные круги под глазами, бескровные, некогда красные, губы. Он очень сильно похудел. Несмотря на теплый вязаный свитер и джинсы, его бил озноб. На плечи было наброшено черное пальто, он прятал руки в карманы. Гарри сделал шаг ко мне, я к нему…
В глазах все плыло и размывалось, я не могла вымолвить ни слова… Внезапно, почувствовав ужасную слабость, когда Гарри от меня отделяло буквально два шага, мы, не сговариваясь, как по команде, опустились друг перед другом на колени. Мелкий песок и листья кололи колени, но я не обращала внимания. Вокруг нас была только эта беседка.
- Прости, - прошептала я, несмело беря протянутую руку Гарри, - я все знаю. Но зачем… Зачем ты?..
- Я не мог по-другому, - только голос его оставался прежним. Как жаль, что голос нельзя обнять, прижать к себе, понюхать, взять и забрать с собой! При первых звуках его голоса слезы потекли у меня по лицу и не останавливали свой бег до конца нашего разговора. Он несмело обвил свои бледные пальцы с моими, сжал их, почти до боли, до хруста в суставах, - не мог сказать всей правды. О своей… Своей болезни. Не мог допустить, чтобы Вы похоронили еще и меня, - он поднял большие, зеленые глаза в обрамлении длинных, густых ресниц. Нижние подрагивали в такт голосу, - не мог этого допустить, понимаете? Мне было легче, чтобы Вы меня бросили, забыли, уничтожили меня в своей памяти… Так было бы лучше. Для Вас.
- Нет, - я затрясла головой, закрывая лицо волосами. Гарри поднес к своим бескровным, потрескавшимися, шелушащимся губам мои руки и стал их целовать, - когда ты ушел, я чуть не умерла. Я правда поверила, что ты… Что ты… Убил Эдварда…
- Если я кого и убил, то только самого себя, - Гарри оторвал губы от моих рук, и на месте бывшего прикосновения кожа ощутила ужасный холод одиночества, - встаньте. Вы не должны так стоять. Во всем виноват только я один. Вставайте.
Гарри помог мне подняться, но не в силах сдержаться, я обняла его, прильнула лицом к его груди. От свитера пахло его духами, лекарствами и чем-то сладким. Я уткнулась носом в ткань свитера и плакала, а он обнимал меня исхудавшими руками и говорил, а я только и слышала, что бесперебойный стук его сердца, которое стучало с оглушительной, невыносимой быстротой.
- Я решил, что возьму на себя чужую вину, и Вы проклянете меня. И уеду. И умру где-нибудь вдали, а когда бы Вы узнали, Вы бы уже просто не помнили мое имя. Да и косвенно я был виноват… В том, что случилось… Мне было всего пятнадцать, и когда случился первый приступ, я думал, что я быстрее умру от страха, чем от болезни. Я не мог дозвониться матери, отец бросил нас, только узнав о том, что его сын – ужасный калека и не жилец, - Гарри хмыкнул, его грудь поднялась, сердце сделало ужасный толчок и чуть не пробило ему грудь, - я позвонил мистеру Хорану, он всегда был другом мамы… И попросил приехать… Он из-за меня сбил его. Не вините его, Кристина, прошлого нельзя вернуть и исправить. Если бы это было возможно, жизнь стала бы раем.
