— Я — прима Курта, так что не защищаюсь, а предупреждаю, — ответом мне стала все та же раздражающая ухмылка. — И все же, когда я смогу убедиться, что с моим сыном все в порядке?
— Когда я сочту это необходимым, — равнодушно пожал широкими плечами Рус, и я заметила нечто мелькнувшее над воротом его рубашки. Похоже краешек тату. Раньше у него была лишь одна, на правом плече. Череп в берете, и на ленте под ним “Никто, кроме нас!”. Была она свидетельством службы в подразделении человеческих войск, называемых ВДВ, чем Рус гордился.
— Если ты не покажешь мне Эрика сейчас же, то я… — дернула головой, запрещая себе смотреть и вспоминать…
Как он выглядел с обнаженным торсом, нависая надо мной и хищно всматриваясь в лицо, медля с желанным вторжением… Сколько раз сама ласкала губами кожу, ловя такой щедрый и честный отклик, в том числе и над его татуировкой… Стоп, Эрин! Не было между нами никогда ничего честного.
— Что, развернешься и уйдешь, как всегда и делала? Ну так, вперед! — Дикий и не подумал остановиться, шел себе дальше, вынуждая следовать за собой. Сволочь, он всегда так делал! — Я свои условия озвучил. Ты остаешься там, где я скажу и сколько пожелаю, и твой щенок живет. Или же давай, уматывай, а я убью и его и всех Курта поголовно.
— За что? — взорвавшись, все же остановилась я. — Моя стая не виновна в убийстве тех твоих саргов.
— Моих друзей и верных бойцов, Эрин, — ухмылка исчезла, как ее и не было, и серые глаза напротив потемнели, вызвав в сознании ассоциацию с грозовыми тучами. — У нас, дворняг, это называется так.
— Неважно, — я сама разорвала затянувший, как трясина, визуальный контакт и двинулась вперед, обогнав на пару секунд Руса. — Я утверждаю, что это не Курта их расстреляли, так что, твоя месть ничем не спровоцирована.
— Утверждаешь это, потому что так сказал засранец Георг? — Рус поравнялся со мной и, через десяток шагов, указал вправо, сворачивая на подъездную дорожку-разрыв в густых, но крайне ухоженных хвойных зарослях. — Или потому что была на месте? Кстати, что ты там делала, Эрин? На том месте, где раньше был тот самый пустырь?
— Ты ведь не ждешь, что я признаюсь в приступе сентиментальности?
— Нет, что ты! Для сентиментальности нужно иметь живое сердце, а у тебя там кусок льда.
— Зато у тебя ведь оно оказалось не только слишком живым, но и весьма вместительным, — снова не выдержав, огрызнулась я, отказываясь помнить ту картину, что застала тогда, когда сама решилась разнести свою жизнь в клочья ради него.
Но мой самозапрет мало чем помогал. За все эти года три сплетенные в сонном изнеможении тела, одно из которых было моим тогдашним возлюбленным, ради которого я была готова пожертвовать всем, а два — незнакомыми человеческими самками и острый запах недавнего секса так и не смогли стереться из моей памяти. — Не вижу смысла развивать эту тему. Главное, что не Курта начали нынешний конфликт, а значит, с нашей стороны не было провокации и агрессии.
— А скажи мне, княжна, веками вы, сраные хранимые Луной, уничтожали обращенных, иногда целыми хуторами и деревнями, спровоцированно? — резко сорвался на раздраженный рык Дикий. — Я не о тех, кто разум потерял и стал реальным чудовищем, а о тех, кто сохранил ум после обращения, но не пожелал оставаться у тебе подобных в пожизненном рабстве, сбежал и жил себе тихо, обзаведясь семьями. Или друг друга вы вырезали подчистую стаями всегда по серьезной причине или просто в силу своей зверской захватнической натуры?
— Спросил тот, кто уничтожил чистокровные стаи едва ли не на всем континенте, — с деланным безразличием ответила ему, хоть тянущая боль и сжала сердце при воспоминании о гибели стаи Рахам. Но, по крайней мере, себя мне упрекать не в чем. Остановить то избиение я никак не могла, вины за смерть хоть одного обращенного или за порабощение воли тоже за собой не знаю. Разве что, на том сто раз клятом пустыре они были, но опять же, не я на них напала, только защищалась, и не мне за это ответ держать. — Мы станем спорить о том, что уже свершилось и останется неизменным в прошлом, или же вернемся к реальности? Покажи мне Эрика.
— Потому что этот щенок — хреново будущее Курта, твое будущее, да, Эрин? — Рус резко развернулся перед крыльцом дома, заставив смотреть себе в лицо. — Кто его отец?
Ты, хоть и нисколько того недостоин.
— Какая тебе разница?
— Желаю знать, кто тот чистокровный ублюдок, которому ты подставилась и позволила себя обрюхатить, кинув ради этого меня, — наклонился Рус к самому моему лицу, так, что каждое слово я не просто услышала — ощутила касанием на своих губах, и вынуждена была затаить собственное дыхание. Он пах все так же, нашими дикими и сладкими поцелуями, моим дурманным безумием, тянущим предвкушением, и знание о свершившемся предательстве, к сожалению, для меня не оскверняло этого убивающе властного над моим сознанием аромата. — Это же и была твоя основная гребаная жизненная миссия — родить нового прима для своей драгоценной стаи, и она была превыше всего.