Я бросаюсь ему на шею и начинаю его целовать, заливаясь слезами. Это сильнее меня. Я просто повисаю на нем, не в силах оторваться от родного, безумно любимого человека.
– Тема, Темочка, Тема… – Больше ничего не могу сказать.
Я не знаю, чье сердце колотится сильнее, мое или его, которое я чувствую сквозь футболку защитного цвета. Слышу, как начинает рыдать Оливка, не понимая, что происходит с ее матерью. Она подбегает ко мне и начинает тянуть за ногу. Слышу, как мама заезжает в коридор.
Тема, несмотря на странность ситуации, мог бы оттащить от себя безумную незнакомку, но он этого не делает. Просто стоит как вкопанный и через какое-то время начинает похлопывать меня по спине.
– Ну-ну, тише, – от этого меня начинает трясти еще больше, продолжаю всем телом льнуть к нему, в голове невыносимо шумит и долбит молотом по вискам.
– Аделина, – робкий голос мамы. – Ты пугаешь Оливку.
Я пытаюсь оторвать его от себя и оседаю на пол, к дочке. Тема меня не отпускает и садится рядом со мной, всматриваясь в мое лицо.
– Вам плохо? Мам, где у тебя аптечка? Малышка, пойдем-ка положим твою маму на диван, покажешь, куда идти?
Он поднимает меня как пушинку и идет за моей дочкой, которая продолжает реветь, но бежит к дивану. Как только меня кладут на него, я сажусь, Оливка залазит ко мне на колени, и я начинаю ее покачивать, успокаивая. Смотрю, как мама обнимается со своим сыном, как сотрясаются ее плечи. Абсолютно все женщины рода Дружининых ревут, а по дергающемуся подбородку брата я понимаю, что и для него возвращение домой много значит.
– Мам, аптечка, – он прижимается лбом к ее лбу и медленно раздвигает эту телесную связку.
– Не нужно аптечки, мне лучше. Я сейчас уложу ребенка и вернусь, – мы не прерываем контакт наших глаз, в его взгляде читается смятение и волнение. – Знаю, все выглядит странно. Я все объясню. И когда ты узнаешь все от меня, можешь делать со мной все, что захочешь, Тема.
Меня еле держат ноги, пока веду Лив за руку в спальню. По-быстрому усыпить ее не получается, она чувствует, что я хочу оставить ее одну и капризничает еще больше.
Злюсь.
Нервничаю.
Накручиваю себя по полной, выматывая ожиданиями разговора. Голова начинает нещадно саднить, вся левая сторона наливается раскаленным металлом и единственное желание прямо сейчас – выпить таблетку от головной боли, спрятаться в одеяло и сбежать в царство Морфея. Но меня ждет мое первое признание. Я не буду оттягивать его до утра. Кто сказал, что будет легко? Так мне и надо! Я заслужила каждую толику боли, каждое презрительное слово, что меня ждет. Заслужила. Больше скажу, я жду, что все будет плохо, очень плохо, считая это справедливым.
С трудом, но дочка засыпает. Делаю три глубоких вдоха. Слаживаю руки крестом на груди и легонько бью ладонями по плечам, считая до десяти, чтобы хоть немного успокоиться. Не помогает. Достаю из сумочки спасительную таблетку от мигрени и запиваю из детской бутылочки с трубочкой. Еще пару вдохов и выдохов.
Выхожу. На кухне горит свет. Иду, как на казнь. Даже благодарна головной боли, она замыкает на себе практически все мое внимание, на давая провалиться в самоистязание. Захожу. Тема уже переоделся. На столе его цветы в банке, ваз в нашем доме по-прежнему не хватает. Темин букет – третий, первые два от Макса и от Михалыча. Задаю маме немой вопрос взглядом. Она также, без слов, отвечает: “Не сказала”. Вопросительно смотрит на меня, спрашивая остаться ей или уйти. Подхожу к ней, обнимаю ее и шепчу: “останься”. Не хочу, чтобы она мучилась от неизвестности в моей комнате.
– Кто-нибудь уже объяснит мне, что происходит? – У брата огрубевший голос.
Подхожу к столу. Еще шаг и я у стула Темы. Встаю на колени возле него и смотрю ему прямо в глаза. Он дергается от моего поступка и пытается поднять, но после моих слов замирает.
– Прости меня, Тема. Это я, Кира, твоя сестра. И я не умерла. Я думала, что так будет… – Не успеваю договорить, потому что он резко отъезжает на стуле, вскакивает и презрительно смотрит на меня. Я умираю под его взглядом.
– Мама, это что за бред?!
Я так и остаюсь сидеть на коленях, опускаю голову и как на духу выкладываю всю правду. Про аварию. Про то, что не хотела жить и требовала подписать отказ от операции. Как дядя Женя стал торговаться за мою жизнь и единственное, на что я согласилась – это моя смерть для всех и новая жизнь, ее подобие, под другой внешностью, другими документами. Чем больше я рассказываю, тем тяжелее дается осознание.
Брат никогда меня не простит.
Он не подходит ко мне.
Не обнимает.
Он даже ничего не говорит.
Между нами пропасть лжи и боли.
