Поворачиваюсь к моим юным помощникам и говорю, что скоро вернусь, ведь впереди у нас купание на сапах со старшими ребятами и вечерний костер с песнями под гитару. Убегаю из зала под громкое рукоплескание стоящего зала. Слова Киры, мои слова, до сих пор стоят в ушах, комом в горле, раскаленной лавой в жилах и судорогами, стянувшими все мое тело, измученное внутренними сражениями с ветряными мельницами.
Ноги несут меня непонятно куда и останавливаются только в танцевальном зале. Я включаю свет и уже знаю, что хочу сделать. Стопы на ногах немеют и начинают зудиться. Снимаю кроссовки и носки. Подхожу к музыкальному центру. Включаю его и блютузю с телефоном.
Врубаю музыку на полную мощность так, чтобы заглушить голос Киры в ушах и начинаю орать, глядя на себя в зеркалах. Не слышу, но чувствую, как срывается голос. Но вместе с этим тело как будто просыпается после зимней спячки и требует срочно его накормить. Музыкой. Еще и еще. Я захлебываюсь звуками, голосами, куски нот валятся изо рта, но я продолжаю пожирать их, пока не замечаю, что мое отражение начинает набухать, как весенние почки на деревьях, расцветать и светиться в такт музыке.
Я закрываю глаза и забываюсь. Отпускаю контроль над телом и разумом. Выпускаю голодную, костлявую и неуклюжую от бестанцевальной диеты Киру наружу. Она не может насытиться. Надкусывает каждый звук, пробует на вкус и с бешеной скоростью поглощает его до дна, вылизывая до кристального блеска. Я нахожусь в беспамятстве, безумном опьянении, но не могу остановиться, снося все свои внутренние плотины. Они больше не могут выдержать напор моего ликования и разбиваются вдребезги. Я праздную возрождение Киры.
Когда горло начинает раздирать от нехватки кислорода, я падаю на колени и начинаю рыдать от давно забытых эмоций. За последние несколько дней я выплакала столько, что кажется уже невозможно больше воспроизводить эту соленую жидкость. Но мои глаза становятся фабрикой по переработке непрожитых чувств и поставляют все новые и новые транши рыданий, выплескивая наружу перемолотые останки призраков прошлого.
Сквозь слезы вижу, что не одна в зале. Десятки детских глаз молча смотрят на меня. Рядом с ними кто-то из педагогов и вожатых. Обессиленная, я поднимаюсь на ноги и начинаю искать среди них знакомые глаза лишь одного человека. Их нет. Хвала небесам. Я выдыхаю. Выключаю музыку и только собираюсь вытащить из себя хоть какие-то слова, как ко мне подбегают ребята, в том числе из моего отряда, и начинают меня обнимать, верещать что-то про занятия. Они умоляют меня быть их наставником-хореографом. Отнекиваюсь. Бесполезно. Их звон немного заглушает мое хрупкое, вымученное “я подумаю”, но окончательно эти скворцы закрывают свои клювики только когда я говорю “да, хорошо, я согласна”.
Я снова буду танцевать. Уже танцую.
Аделина
Где-то слышала забавное выражение, что сапы – это гладильные доски, которые не боялись мечтать и у них получилось вырваться из рутины домашней глажки и стать чем-то большим, чем изначально было задумано. О чем мечтаю я, стоя у озера в новом ярко-оранжевом купальнике, который купила, готовясь к поездке в лагерь? Точно не о брендовых шмотках, ролексах или Мальдивах.
Все, что я хочу, заключается в простых понятиях “семья”, “любовь”, “здоровье близких” и “спокойствие”. Без всех этих американских горок эмоций, скандалов и бурных примирений. Хочу радоваться мелочам, как в моем стаканчике для зубных щеток станет на одну больше, разбросанным мужским носкам, которые я ворчливо буду собирать по полу, запаху жареного стейка с луком, от которого мои волосы будут нещадно вонять столовкой и придется срочно бежать в душ, чтобы вернуть себе приятный аромат, коврику для семейного пикника, что всегда будет лежать в багажнике машины. Презервативам в каждой сумочке, а не таблеткам от мигрени. Спонтанным посиделкам большой дружной семьей за домашним пирогом с ревенем. Рисункам головастиков от дочки и колобкам из пластилина. И даже каракулям на свеже покрашенных стенах дома.
Во мне так сильно желание быть по-настоящему женой, а не фиктивно или лишь по штампу в паспорте. Чтобы мы с Максом вместе укладывали Оливку перед сном и рассказывали друг другу за бокалом минеральной воды рабочие байки, готовили какой-нибудь легкий салат или жарили рыбу в камине, а потом вместе принимали ванну и наслаждались горячей водой и солью со вкусом манго. А ночью… и утром, и днем становились бы друг для друга лучшими тренажерами с вечным двигателем по сжиганию калорий и утолению самых развратных фантазий. Больше не хочу секретов, запретов. только зеленый свет в тихую семейную гавань.
Внутри меня сейчас какое-то опустошение. Чистота. Штиль. Я устала бояться и скрывать правду. Устала бояться сказать ее. Хочу закрыть уже эту исчерканную моими каракулями и исправлениями главу книги своей жизни с бесконечно-утомительной мыслемешалкой о Кире-Аделине и довериться чистому листу, новой главе, какой бы она не была.
