В Париже я говорила об этом с Гарри, пытаясь объяснить, почему мне первое время будет сложно. Мы обсуждали депозит за съемную квартиру, и я хотела внести свою долю.
— После продажи дома у меня будут деньги, — сказала я, — но продажа может затянуться на несколько месяцев. Я пока не могу позволить себе крупные траты.
— Не волнуйся, милая, меня это меньше всего беспокоит, — сказал Гарри. — Не могу взять в толк, как это: у твоего мужа есть деньги, а у тебя нет. Это неправильно. Вы женаты, и доходы должны делиться поровну.
Я не знала, как ему объяснить. Я намекала, что в нашей семье не все так просто, но Гарри не понимал. Он никогда в жизни не сталкивался с такими людьми, как Том. Им никто не манипулировал, его не заставляли считать белое черным, и наоборот, просто потому, что кому-то так удобнее. Он не знал, что со временем легче смириться, и ты перестаешь отличать правду от лжи, вымысел от действительности. Во всяком случае, я так думала.
Все дело в том, что Гарри обманывал жену. Он врал легко, без зазрения совести. Он лгал Эмме каждый день, пока длился наш роман. Обманывал он и меня — кормил сказками, что не спит с женой, что мечтает о ребенке. И то, что он не может без меня жить, тоже было враньем.
Я залила бензин, села в машину и, внезапно преисполнившись смелости, поехала по знакомым улицам. Я много лет не чувствовала себя такой свободной. Наверное, с университетских времен. С той самой встречи в баре накануне моего двадцать третьего дня рождения, когда я влюбилась в Тома с первого взгляда.
С детства я привыкла, что виновата во всех смертных грехах; Том просто подхватил эстафету у моей матери. Лишь годы спустя я начала понимать, что он за человек.
На подъездной дорожке стояла машина Тома, и я встала сразу за ней. Не могу передать, как это было для меня важно. В последний раз я парковалась прямо возле дома, когда ушла от Тома, а до этого… Я не могла даже вспомнить, чтобы он разрешил мне это сделать.
Когда я вышла из машины, с моих плеч будто свалился тяжелый груз. Я почувствовала облегчение и надежду. Солнце ярко сияло на голубом небе, и я подставила лицо теплым лучам. Начинался август, стоял чудесный летний денек — ясный и теплый. Можно посидеть пару часов в саду с джин-тоником и книгой, подумать о чем-то хорошем, порадоваться жизни.
Я вошла в дом, встала на пороге и осмотрелась. Мой дом. Лестничная площадка, где произошла та ужасная ссора, черно-белая плитка со следами крови. Зеркало, в котором я увидела лицо Эммы. Я испуганно отвела взгляд. На вешалке висели только вещи Тома. Сняв и повесив на крючок жакет, я вдруг замерла.
Что-то не так. Какой-то другой воздух. На моей похолодевшей коже выступили мурашки. Я растерла руки, но ощущение не проходило. Я не видела ничего необычного и не слышала никаких звуков, кроме биения собственного сердца.
И все-таки я знала: в доме кто-то есть.
Я осторожно вытащила из сумки телефон. Достала ключи от машины и зажала в руке — вдруг надо будет спасаться бегством.
Прошла на кухню и осмотрелась. Никого. Дверь черного хода закрыта, и все выглядит так же, как я оставила. На сушилке стояли чашки, из которых мы тогда пили кофе. Я прикрыла глаза. Надо их выбросить. Они постоянно будут напоминать мне о том, что произошло.
Я тихонько прошла к открытой двери в столовую, тщетно пытаясь вспомнить, была ли она открыта в тот день, когда умер Том.
Комнату заливал солнечный свет, в воздухе танцевали пылинки. Окна в сад закрыты — видно по положению ручек. Здесь тоже никого.
Я вытянула шею и посмотрела на лестницу. Что, если кто-то спрятался в одной из спален? Я так старательно вслушивалась в тишину, что у меня чуть не лопнули барабанные перепонки.
Я лихорадочно пыталась сообразить, почему решила, что в доме кто-то есть. И вдруг уловила странный запах. На столике в прихожей стояли засохшие розы с потемневшими по краям лепестками и увядшими листьями. Ну конечно! Мусорное ведро сто лет не выносилось, и грязная посуда простояла неизвестно сколько. Потрясенная смертью Тома, я даже не подумала убрать на кухне.
Я облегченно выдохнула. Вот в чем дело. Надо просто навести порядок, открыть окна, проветрить дом. Я открыла дверь в гостиную и остановилась как вкопанная.
На диване сидел Джош.
— Джош! Ты меня напугал! Что ты здесь делаешь?
Я подошла и поцеловала его в щеку. Паренек улыбнулся. Он непринужденно развалился на диване, сжимая в руке телефон.
— Я хотел тебя увидеть. На похоронах не вышло пообщаться.
Увидев его покрасневшие глаза, я догадалась, что он боялся расплакаться, если бы заговорил со мной тогда.
— На похоронах не очень-то поговоришь. — Я села на соседний диванчик. — Не знала, что у тебя есть ключи.
Раньше Джошу не нужны были ключи: кто-нибудь из нас заезжал за ним, а потом отвозил домой. Если он задерживался допоздна у друзей, то и ночевал у них.
— Ага, папа велел держать их вместе с ключами от машины.
Я понимающе улыбнулась. Джошу явно хотелось похвастаться, что он теперь водит машину.
— Я забыла, что ты теперь водитель. А как ты узнал, что я приеду сюда?
