— А что ты хочешь услышать?
— Ты прикалываешься?! — так расхожусь, что даже мрачный взгляд, которым Ян пытается меня усмирить, никакого эффекта не производит. — Ты из-за этого гребаного плана мне столько гадостей наговорил! Унизил меня! Раскатал как танк! Ноги вытер! Не думаешь, что должен хотя бы извиниться?!
— Это тебя успокоит?
— При чем здесь… — цежу и задыхаюсь. — При чем здесь спокойствие?! Ты меня… Ты меня ранил!
— Знаю.
— И?
— Я подумаю, как это исправить.
Меня, Боже мой, бесит… Бесит его самоконтроль!
Злость заставляет подскочить на ноги.
А потом…
Потом я не осознаю, что делаю, когда размахиваюсь и сбиваю с острова не только свой стакан, но и все, что там находится.
Нечаев надвигается пугающе быстро. Бросок, и он уже сжимает рукой мой подбородок. Неосознанно затихаю, когда, заставив запрокинуть голову, подтягивает к себе, словно я сию секунду ради него вырасти должна.
Гипнотизируя взглядом, лишает дыхания. Накрывает мой рот крестом… Почти… Не касается полноценно. Только греет. Нет… Обжигает.
Ухмыляется, когда я на инстинктах тянусь. Расту, черт возьми.
Навстречу не идет.
Униженно краснею.
— Ты со своими психами справляться, кроме как через агрессию, не умеешь?
— У меня психи? — сиплю бездыханно. — Это у тебя белка какая-то! Придумал что-то…
Он смеется, чем пьянит сильнее глинтвейна.
— Белка мне не нужна. Заю хочу.
— Лилечке позвони…
— У меня к ней ни хрена нет.
— Зачем же ты?..
— Кончай, Ю, — просит, чаруя какими-то удивительно теплыми интонациями. — Да, косячил до тебя. Но потом ты все стерла. Я себе, блядь, даже не представляю, чтобы в этот ебаный промежуток кого-нибудь Заей назвал. И не в статусе дело. Хуй с ним. Суть в том, что ты выжгла умение любить, а с ним и какую-либо тягу к нежности. Ты последняя Зая. Моя. И я к тебе вернулся, чтобы попробовать еще раз, даже если в этот раз, на хрен, убьет.
Я очень стараюсь убедить себя в том, что эти слова не действуют… Что не потрясают… Что не наполняют жгучей радостью… Что не заливают душу светом…
Но…
Это очень трудно, учитывая то, как Ян смотрит и в буквальном смысле дышит на меня чувствами.
— Ты опоздал.
— Как показал сегодняшний вечер, нет.
— Это не повторится.
— Куда ты денешься… — усмехается. — Куда денешься, когда разденешься?
Тупо кайфует от того, что я не могу не выдавать.
— Ах… — задыхаюсь. — Отвали, — толкаю за миллисекунды до того, как он запечатывает рот.
Целует, и мои сумасшедшие чувства обретают новые силы.
Нас накрывает. Обоих накрывает.
Погребенные заживо. Под завалами обломков любви.
— Иуда, — шепчу ему, когда поднимает на руки, чтобы отнести в кровать.
Уголок чувственных губ приподнимается. И это последнее, что я вижу. Коснувшись подушки, смыкаю веки. Из-под ресниц выскальзывает слезинка. Скатившись по виску, она щекочет голову. Эти ощущения усиливает горячее дыхание, а затем успокаивает прикосновение теплых губ.
Кислород есть… А вдохнуть не сразу получается.
Вместе медлим.
Потому что на следующем приеме друг друга внутрь зависимость достигает неизлечимой стадии. Разбившись, прекращаю рвать. Вжимаюсь в твердое тело Яна, вцепляюсь в него руками и, вслушиваясь в его сердцебиение, засыпаю.
© Ян Нечаев
— Ты можешь не смотреть так? — выдыхает Ю явно взбешенно, прежде чем отправить ушную палочку, которой подтирала излишки наложенной на веко краски, в урну под раковиной.
— Как?
— У меня все из рук валится!
Я заметил. Все утро что-то гремит, хотя мы с тех пор, как проснулись, и парой слов не обмолвились.
— Это пояснение? Я при чем? — раскручиваю на разговор.
— Ян… — шипит предупреждающе.
На самом деле задыхается.
— Цеди, че уж.
— Что?
— Яд свой.
— Ян… — по вибрирующим интонациям это — своеобразная сирена.
Новый уровень опасности.
Прижимаю к пересохшим после затяжных поцелуев губам теплую керамическую чашку, чтобы вкусить приготовленный Юнией кофе. Лелея безумную надежду, что он не отравлен, медленно глотаю напиток. С той же беспечной ленивостью прикладываюсь к дымящей сигарете. Широко растопыриваю пальцы. Задевая шершавые губы, невольно морщусь от боли. Но взгляд с Ю не свожу.
— Из-за тебя все!
— Что все?
— Все валится! И вообще… Все!
— Все, — задумчиво раскатываю объемное определение на языке. — Действительно. Все.
— А ты, как я вижу, не согласен!
— Согласился же.
— Нет. Ты просто издеваешься!
— Смотри, — выдыхаю исключительно спокойно. Предусмотрительно откладывая чашку, изгибаю губы в подобии улыбки. — Ты то суковатой Сукэбан прикидываешься, то змеей ядовитой, то сумасшедшей белкой, то рыбой-пилой, — чисто и ровно обрисовываю ситуацию. Смотрю на нее не без подкола, но исключительно миролюбиво. — А издеваюсь все равно я?
— Ты… — задыхается. — Да ты просто ох… — даже испытывая гневное возмущение, продолжить не решается. Заявка на успех. Идем к победе. — Белка только твоя, Нечаев!
— Нет. У меня Зая.
— Если думаешь, что я твои манипуляции терпеть стану… — трясет перед моим лицом пальцем. Не шевелюсь, только бровь приподнимаю. — Ошибаешься!
