Молодой музыкант стоял над водопадом и размышлял. Картины природы, раскинувшиеся перед ним, могли стать поводом для размышлений о судьбе артиста. Это вовсе не значит, конечно, что в искусстве следует копировать природу. Но никогда не будет творцом тот, кто, убоясь борьбы, стремится к покою…
– Прощай же, вольная и гордая стихия, – тихо сказал Глинка.
Сказал и смутился: как бы не заметил кто-нибудь его романтического порыва… Впрочем, стоял молодой музыкант вовсе не в романтической позе, а на почтительном расстоянии от бездны. Мокрый туман, в котором он успел ранее искупаться, оказался союзником лихорадки. Она дала о себе знать жестоким припадком на обратном пути.
Дорога вилась среди суровых скал, открывая взорам то мрачную пропасть, то овраг, щедро усыпанный цветами, а с боков уже надвигались новые утесы. Между угрюмых лесов вдруг открывалось светлое озеро, потом дорога крутилась над пропастью и снова уходила в бесконечный лес. Линейка, на которой ехал Дельвиг с дамами, укатила далеко вперед. Глинка лежал в тележке, рядом сидел Орест Сомов. Журналист был на этот раз неразговорчив. Музыкант, спасаясь от озноба, кутался в пальто. Ничто не нарушало величественного безмолвия суровой природы.
Не спеша катилась по дороге тележка, тихо напевал песню ямщик-финн. Никто не мешал ему, никто не перебивал. Много песен перепел он до ночлега. На станции ямщик завел лошадей в конюшню, задал им корму и хотел было расположиться на вольном воздухе, но в помещении для проезжающих скрипнула дверь. На крыльце появился зябкий седок, кутавшийся всю дорогу в пальто, и пошел к конюшне. Удивленный ямщик поднял голову. Молодой человек шел прямо к нему.
Через час Анна Петровна Керн, привлеченная пением, застала у конюшни странную картину. Ямщик пел, Глинка проворно переводил песню на ноты. Оба трудились с необыкновенным воодушевлением. Глинка заметил наконец Анну Петровну и обернулся к ней со смущенной улыбкой.
– Удивительная песня! Вы слышали?
– Я слышала несколько полудиких и меланхолических тонов, только и всего, – ответила Керн.
– Неужто не слышите вы, как отразилась в этих тонах душа финна? Только побывав здесь, можно оценить всю полноту этих звуков.
Глинка потащил ямщика в комнату и заставил его петь еще раз.
Степенный Симон Яковлевич впервые в жизни встретил седока, который, должно быть, кое-что смыслил в песнях его родины. Сам-то Симон Яковлевич всегда знал, что нет песен лучше тех, которые рождаются под шум лесов или на берегу светлого озера. Он всегда знал, что дружат эти песни только с честными людьми, а хмурые с виду люди нараспашку раскрывают им свое сердце.
Симон Яковлевич пел с увлечением. Но дамы и господа, расставаясь с ямщиком, хвалили его не за песни, а за то, что он усердно исполнял обязанности возницы, переводчика, гида, и щедро его наградили. Только молодой человек, который переводил песни на бумагу, горячо жал ему руку и что-то долго говорил. Но что именно говорил молодой человек, Симон Яковлевич плохо понял. Так и отправился ямщик восвояси, а песня умчалась с проезжим в Петербург.
Но и по приезде в столицу Глинка не расстался со своей добычей. Песня превратилась в фортепианную пьесу. На вечерах у Дельвига Глинка охотно исполнял «Грузинскую песню», а на смену ей являлась гостья из Финляндии. В альбоме русского артиста заполнилась еще одна страница, хотя никто не мог сказать, какую роль призван сыграть этот дорожный листок.
– На что вам эта песня? – спрашивал у музыканта Дельвиг. – Куда вы ее предназначаете?
– Никакого определенного применения ей не вижу, – отвечал Глинка, – но если когда-нибудь захочу явить в музыке финна, тогда нигде не найду более характерного, чем в этой песне.
К русской столице медленно приближалось пышное посольство. Персидский принц Хозрев-Мирза должен был принести официальные извинения императору России за убийство русского посла.
Царь назначил аудиенцию Хозреву-Мирзе. Словно сошедший с оперной сцены, двигался к Зимнему дворцу царственный посол в сопровождении придворных. Перед экипажами шли скороходы и камер-лакеи, за экипажами – военные эскорты.
Николай милостиво беседовал со знатным гостем. После аудиенции в честь посольства были устроены увеселения и празднества. В воздух взлетали фейерверки, на домах сияли огни иллюминаций. Персидский принц охотно участвовал во всех церемониях и, сколько позволяли правила восточного этикета, загадочно улыбался. Посвященный в тайну убийства Грибоедова, Хозрев-Мирза имел все основания удивляться тому, как равнодушно русское правительство к убийству собственного посла. В Зимнем дворце спешили опустить занавес над трагедией, чтобы укрыть вдохновителей убийства.
Камер-юнкер Штерич по придворной должности был командирован нести дежурство при особе Хозрева-Мирзы. Но преданный музыке Штерич не обнаружил ничего для себя интересного в молчаливом и замкнутом персидском принце. Другое дело – третьестепенные секретари и переводчики, во множестве находившиеся в посольской свите. Как они пели!
