Восторженный Штерич не мог наслаждаться в одиночестве. Почтенная мать камер-юнкера могла думать, что ей угодно. В назначенный день на квартире у Штерича появились персы-певцы и стали собираться друзья хозяина.
Восточные гости охотно пели, им аплодировали и снова просили петь. Становилось все шумнее. Высокий, стройный перс оказался знатоком народной песни. Среди петых им песен были и те напевы, которые легче птицы перелетают через рубежи, которые без слов понятны человеческим сердцам.
Иранец низко кланялся в ответ на восторги слушателей и усердно отказывался от угощения, которое было так обильно по русскому обычаю.
А потом к роялю подошел один из приятелей хозяина. Прошла короткая минута, и на лицах персов проступило сначала недоумение, потом восхищение. Перед ними снова ожили только что петые мелодии. Их нельзя было не узнать, и в то же время они жили какой-то новой жизнью. Импровизация продолжалась довольно долго, но еще дольше должен был объяснять гостям Штерич, что за роялем сидит русский музыкант, по фамилии Глинка, никогда не бывавший в Персии. В этом должен был не раз поклясться восторженный Штерич.
Но тут приступил к делу сам русский музыкант. Он объяснялся через переводчика и даже сам вспоминал некоторые персидские слова, заученные им еще в пансионе, чем еще больше удивил заезжих певцов. А суть рассказа сводилась к тому, что русскому музыканту уже приходилось слышать схожие песни на Кавказе. Дальше начался совсем необычный разговор о путях-дорогах, по которым путешествуют песни от народа к народу.
В тетрадях Глинки собирались многие напевы, почерпнутые в странствиях – и в угрюмых финских лесах, и на просторах Украины, и у Кавказских гор. Теперь он особо отметил одну из песен, петых персами. Когда-нибудь и ей предстоит явиться в свет. Ведь русский витязь Руслан посетит многие страны. Вокруг его песен будут сплетаться напевы многих народов. Свободное искусство русского народа все их сбережет.
Когда критики не поняли Руслановой поэмы, Пушкин указал им: «Там русский дух, там Русью пахнет». Но сколько ни перебирает свои романсы Михаил Глинка, еще не может применить пушкинские слова к собственным пьесам.
– Ни часу отсрочки! – повторяет он себе и трудится над новой песней, взятой у Дельвига:
На дворе действительно стоит вместо зимы гнилая петербургская осень. Дождь и сырость. Редко удается Глинке выбраться к Дельвигам, а если и выберется, то слышит нерадостные вести. Хулители Пушкина все яростнее лают на него из журнальных подворотен. «Северная пчела» злобной шавкой бросается на «Онегина». В Москве в «Вестнике Европы» не задумываясь объявили: «Поэзия Пушкина есть просто пародия». Пушкин написал «Полтаву» – и «Полтаву» хулят. Продажный перемёт Фаддей Булгарин печатает бездарный антинародный роман о чужеземном наймите Дмитрии-самозванце, а «Борис Годунов» Пушкина все еще не может увидеть свет.
– Когда же увидим трагедию Александра Сергеевича в печати? – спрашивал Глинка у Дельвига.
– Давно подозреваю, что и здесь дело не обошлось без Булгарина, – отвечал Антон Антонович. – Никто, как он, строчит доносы на «Бориса Годунова». Да и то сказать: неосторожен Пушкин, ох, как неосторожен! Насчет царя Ирода ни слова не изменил…
– Антон Антонович, – перебила Софья Дельвиг, – доколе же ждать нам музыки Михаила Ивановича?
– Сейчас, Сонюшка, сейчас. Мы вот только минутку…
– Если бы считать время твоими минутами, мой медлительный Дельвиг, – продолжала Софья Михайловна, – мы давно бы знали, что такое вечность… По праву хозяйки я похищаю вас, Михаил Иванович! Вашу руку!
Софья Михайловна подвела Глинку к фортепиано.
– Сегодня я не отпущу вас до тех пор, пока мы не услышим все чудесные ваши романсы, и старые и новые, все, все!
– Готов повиноваться, но молю о снисхождении, – отвечал Глинка.
Он пел много и охотно; как бы заключая концерт, исполнил «Грузинскую песню». У Дельвигов все знали историю романса. Как память об авторе «Горя от ума» прозвучал он.
– Давно ли сообщил мне этот напев Грибоедов… – печально сказал Глинка.
– Сказывают, – перебил Дельвиг, – что покойный Грибоедов до отъезда в Персию читал счастливцам из новой своей трагедии, в которой обратился к истории Грузии. Каких надежд лишилась словесность наша… Но когда же объединим мы наши силы? Когда вырвем ядовитое жало у «Северной пчелы»?
Литераторы, собиравшиеся у Дельвига, все чаще говорили об издании газеты, которая могла бы противостоять разбойникам пера. С нетерпением ждали в Петербург Пушкина, а поэт, совершив путешествие на Кавказ и дойдя с русской армией до Арзрума, вернулся в Москву и там задержался.
