Направил стопы свои к метро. Совсем уже ослабел. Голубю уступил дорогу! Пер, плечистый, как танк, а я предупредительно соскочил на проезжую часть. Нет! Так не пойдет. Надо собраться. Бегом вернулся — и снова начал свой путь с угла. Опять прет — и даже не смотрит. Ну нет! Я как врытый стоял. Потом мотнул головой и плюнул. И прямо в голову ему попал! Отлично! В пенистой шапочке, сползающей на глаза, бешено заметался, не различая ни черта. Такая вот разминка.
Спустился в метро. И через двадцать минут поднялся. Шел через темный пустырь. Не то что тогда на «Скорой». Промозглая, бесснежная зима! Забрезжил наконец тускло освещенный подъезд больницы. На ступеньках курят врачи в белых халатах, шапочках, то же и больные — в летних футболках, тапочках. Русская удаль. Красота!
Прибыл? Недолго пропадал? Ну что? Прямо к Паше? «От операции отказываюсь — отдай бабу»? А она ему нужна? Думаю, что как раз потеряю все: и ее, и операцию — больше уж к этому клонится жизнь. «Через Лету обратно»? А не пора ли туда? Кто меня здесь держит?.. И через пару секунд четко, как рифма, появилась она. Сердце сладко сжалось. Неужели любовь? Да. Сильнее сейчас ничего нет!
— О! — произнесла. И вдруг, проходя мимо, зарыдала.
— Ты чего? — остановил за локоть.
— Ч-черт! — всхлипывала. — Ни себе, никому!
Оглядывалась на больницу, где, видимо, кончилась ее работа.
«Ну почему — никому?» — хотел было сказать я. Но не сказал. Как-то прозвучит неказисто: один бросил — другой подобрал! Надо унять этот колотун, взять себя в руки.
— Тебе куда?
— Мне? — глядела на меня, вспоминая. — На Балтийскую.
— Ну, поехали.
Шли через пустырь, постепенно успокаиваясь, каждый по отдельности.
— Полюбил, что ли? — спросила кокетливо.
Я кивнул.
Вышли в синем свете фонарей. Куда ж меня несет? И — восторг!
На узкой улице, выходящей к Обводному, остановилась у обшарпанного дома. Стала рыться в сумочке.
Так. Ключи вытащил, козел!
— Здесь он, что ли, живет?
— Я здесь жила! В квартире его родителей покойных. Ну всё. Перерыла всю сумку!
«Да. Фартит мне!» — подумал с восторгом.
— Не! К матери нельзя! — устроила сама с собой совещание. — Всё! Я знаю, что делать!
Уверенно зашагала по этой страшной улице. Да-а. Места! На пустырях горели костры, вокруг — толпы каких-то бродяг.
— Римка! Дуй к нам!
Вдруг свернула туда, к моему ужасу. Поспевал за ней.
Она прямо подошла вдруг к самому страшному амбалу и с диким криком:
— Ты рамсы, я вижу, попутал! — резко ткнула ему кулаком в огромную носяру.
К моему удивлению, толпа встретила этот жест одобрительным гулом.
— Ну ты, Римка, даешь!
И амбал лишь жалко хлюпал носом, подтирая кровь. Более того, небольшая группа отделилась и решительно шла за ней. Впереди — она, вдохновенно за ней — народ.
«Ну прямо “Свобода на баррикадах” Делакруа! Куда ж она их поведет?» — подумал я опасливо. Быть может, отстать?
Но тут она сама вдруг остановилась, обернулась и, вытянув руку вперед ладонью, остановила народ:
— Стоп! Не сейчас!
И «войско» ее разочарованно разбрелось. Куда же, интересно, они так вдохновенно шли?
— Мои люди! — довольная, объяснила она. — К нам в медпункт тут кто только не обращался! А с этими вечно что-нибудь!
Вошли в Балтийский вокзал. Куда-то поедем? Но оказалось, конечная точка. Над пустой уже платформой — большой красный крест и табличка «Милиция».
— Не! — рукой махнула на красный крест. — Там теперь начальник — козел! Но у меня тут кореш есть!
И мы вошли в милицию.
Отгороженный прилавком (наверное, термин неточный), сидел рыжий веснушчатый лейтенант. С другой стороны стола — в упор освещенный лампой, совсем молодой пацан.
— Нашел кого изнасиловать! — укоризненно говорил дежурный.
— Так кто ж знал! — покаянно произнес подозреваемый.
Или уже не «подозреваемый»? Не берусь судить.
— Привет, Рома! — проговорила она. — Пустишь?
Не прерывая воспитательной беседы, Рома положил на стойку крупный ключ. Она вопросительно глянула на меня. Я уверенно кивнул.
Мы двинулись по узкому коридору. Она с ходу открыла тяжелую дверь, и мы вошли в камеру. Синее почему-то освещение. Бр-р.
— Что? Не нравится? — удивилась она.
— Да нет. Ничего!
— Тогда давай ложись.
Выбор невелик: три дощатых шконки вдоль стен.
Я лег на правую, с наслаждением вытянув ноги. Римма легла напротив.
— Здесь — ни-ни! — строго сказала она.
— Понял.
Глубокий освежающий сон?
Но поначалу не вышло.
— К вам гость!
И Рома впустил «раскаявшегося». Или еще не совсем? Тот лег между нами, на среднюю шконку. Причем, что мне не понравилось, с Риммой голова к голове! Ну а если ногами к голове, тебе бы понравилось? Успокойся.
Она тут же безмятежно заснула, с улыбкой на устах. Залюбовался ею: ну чистый ангел!
Подозреваемый (верный ли термин?) тоже довольно быстро заснул. Ни в чем, видно, таком, чтобы совсем уж плохом, себя не подозревал. Не скажу, чтобы и я долго страдал. Мелькнула только одна странная мысль: одобрит ли Гуня этот сюжет?
