Пробуждение, однако, было ужасным. Первый укор: как же я докатился сюда? И мучительный вопрос: почему-то Римма и подозреваемый поменялись местами: теперь она лежала со мной голова к голове — что между ними было? Или — между нами? Страдал. Но когда они оба сели, зевая и почесываясь, глядели друг на друга абсолютно равнодушно. Заскрипела тяжелая дверь.
— Рота, подъем! На выход! Э, а ты куда? — Рома остановил раскаявшегося подозреваемого, который, надо сказать, бурных сцен не устраивал и охотно лег досыпать.
Действительно, рановато. Мы вышли на площадь. Да, знобящий рассвет! Особенно с голодухи и недосыпа. Из какого это произведения: «Зевота трясла меня, как пса»?
На Обводном возле моста плавали утки — весь Обводный замерз, и лишь живительный ток канализации согревал затуманенную полынью. Утки ныряли.
— Никому я нафиг не нужна, — вздохнула Римма.
Впрочем, с той стороны площади ей уже махали ханыги.
— Почему же? Ты мне нужна. Ты — моя любимая! — сам холодея от этих слов, произнес я.
— Правда?! — Она подняла глаза.
Проснувшись, я увидел рядом гладкие черные волосы на тонком плече. Она почувствовала мое движение и, блаженно замычав, повернулась всем телом и обняла меня. «Кого, интересно, она обнимает?» — подумал я. Но когда голова к голове, то мысли, видимо, передаются. Щекой я почувствовал ее улыбку.
— Ты думаешь, я не знаю, кто ты? А я знаю! — Она еще крепче прижалась ко мне.
Каждое утро мы прыгали из номера прямо в песок, сильно охладившийся за ночь, поэтому мы бежали к воде несколько косоного, не на полной ступне; особенно смешно это получалось у нее: она еще специально дурачилась!
Завтракали у моря — ярко-синего, мутно-малахитового на далеких рифах. Денег, слава богу, хватало! Гонорары, переводы. Пенсия агромадная — за свирепый труд.
Уже в завтрак она «гоняла» свой телефончик. Чему-то усмехалась. Показывала иногда мне. Покойник на каталке и какой-то загадочный холм под простыней.
— Ты, что ли, снимала?
— Да нет, — отвечала. — В Интернете висит.
Похоже, нам не хватало тем для бесед. Я-то мог разглагольствовать о чем угодно часами!.. Но вот она как-то не находила — о чем со мной. Иногда, явно волнуясь, собиралась что-то сказать и тут же вдруг осекалась:
— Не надо!
— Почему?
— Не понравится! — вздыхала она.
Берегла меня? А может, и правильно! Я не все люблю. И не всегда понимаю, почему такой отбор у нее?
Любовалась чем-то на экранчике. Отдергивала.
— Не! — усмехалась. — Тебе нельзя!
Что я, маленький мальчик? Да вроде нет. Считал себя циником. А тут не дорос?
Долго, не вспоминая меня, гоняла картинки, потом, вспомнив, смотрела на картинку, потом на меня. И каждый раз говорила:
— Нет, — и гнала свое кино дальше.
Чем же я не гожусь для современности? Нестыковка культур? Там — только чрезвычайное. А что у меня? Пишу год. Год печатаю. Еще год жду одной рецензии, затем всю жизнь — писем читателей. А тут — щелк, и готово! Сокрушительный успех. Чего же им перековываться на нас?
Сжалилась наконец! Показала... Какая-то дикая мясорубка среди обломков вагонов!
— Что, это тоже из Интернета?
— Да нет. Это на Балтийском у нас. Состав врезался в тот, что уже стоял. Нам пришлось разгребать.
— Это обязательно за завтраком надо?
— А вдруг, если вечером, ты не заснешь? — сказала лукаво.
— Да мы что-нибудь другое придумаем!
Старается меня развлекать, а я...
— Ну ладно. Показывай! — махнул я рукой. — Но что-нибудь полегче.
— М-м-м. Ну тогда вот это!
— Ф-фу! Ужас!
— А ты ворчун! Тебе не угодишь!
Хорошего от нее удавалось добиться лишь ночью, когда айфона не было у нее перед глазами.
Нечаянно выбить и раздавить? Но мне кажется, его могут заменить только чудовищные дозы наркотиков, а этого мне не осилить при всем моем сказочном богатстве. А ей — даже ей! — при всем ее здоровье — не выдержать. Так что сохраним эту гадину.
Открылась новая форма извращений: «пи-пи».
Если она загорала в полном блаженстве, а лазурные волны, слабея на песке, ласкали ее прекрасные ступни, разнежась до предела, гладя мои грубые пальцы. Все равно — услышав «пи-пи», она радостно вздрагивала, отшвыривала мою страстную руку и торопливо шлепала ладошкой по покрывалу, ловя эту скользкую гадину.
Открывала свои дивные очи, читала на экранчике с блудливо-счастливой улыбкой, иногда даже, что означало у нее высшую радость, задирала свой нос снизу пальчиком. А порой вскидывала свои тонкие ручки вверх с айфончиком в кулаке:
— Уй!
— Чего там? — спрашивал я.
Отвечала вяло. Разве передашь словами восторг?
— Н-н-ну, это просто Паша написал.
— ПАША?!
— Да нет, так. — Она вроде спохватывалась, что ее занесло. — Просто сообщил, что поставил новую зимнюю резину. И всё!
— А разве сейчас зима? — Я озирал цветущие окрестности.
— Представь себе, да.
— А откуда ж такое радостное «Уй»?!
— Просто, — начинала импровизировать, — я просто радуюсь всему — что тут море, солнце. Что мы лежим тут с тобой!
— Понятно. А там — зимняя резина.
— Ты все извращаешь!
— А можно я проглочу твой айфон?
— Ну, тогда мне придется лезть тебе в глотку! — засмеялась она.
