— Ну... я поехала. Венчик? — Нонна уже стояла с узелком.
— А... Да-да! Ну, давай! — чмокнул ее. — Как только...
Чуть не сказал «вернусь».
— ...Закончу ремонт — позвоню!
Проводил ее до двери. Послушно кивнув, она стала спускаться. Лестница у нас винтовая — и Нонна сразу исчезла. Я кинулся к окну. Увидев ее внизу, во дворе, стал стучать по стеклу. Она, подняв голову, рассеянно улыбаясь, искала глазами, потом, увидев меня, радостно замахала. Я отлип от стекла — и она медленно ушла.
Ну и для чего все эти страдания? Прислушался. И наверху шаги стихли... Придумал? И для чего? А вот теперь ты и должен сказать, для чего.
Серж, мой друг-филолог, когда я пожаловался ему, грубо захохотал:
— А ты что хотел? Занял квартиру Одоевцевой — вот она и бегает у тебя по потолку! Не нравится ей такая жизнь, вне ее квартиры!
— Так она ж вроде умерла?
— А кого это останавливало? Душа-то ее жива! Вселилась в чье-то молоденькое тельце, — он подмигнул, — и шастает над тобой!
— Смысл? Я ведь уже прописан тут.
— Ну вот теперь и ее пропиши! Она же теперь в соку!
— А вдруг там бордель? — Я указал наверх.
— Ну и что? — Он захохотал. — Ты не знаешь, «из какого сора растут стихи»? Хватай!
— Ты дьявол!
Он, довольный, захохотал. Кому не льстит такой чин?
— А если там... — я глянул на потолок, — мне будет... секир-башка? Я же не знаю, кто там?
— Ну тогда я точно напишу об этом в вечернюю газету.
— Хрен тебе. Я сам напишу! Буду я тебе отдавать сюжеты. И так на твердом окладе сидишь, дармоед! Что пишешь?
— Только пятнадцатый век! — произнес он самодовольно.
— Вон брюхо-то наел! А тут головы лишаешься ради строки!
А вдруг и вправду Одоевцева, прежняя жилица, что была здесь, не умерла? То есть покинула прежнюю оболочку и перенеслась, этажом выше. Ходить она уже не могла... Зато теперь компенсирует!
Близко ее не знал... Но все говорят — огонь! Знакомая моя, референтша Союза писателей Люда, навещала ее. Одоевцева пустых разговоров не вела. Времени у нее мало оставалось. Первый ее вопрос поражал конкретностью: «А скажите, Людочка: с мужчинами... часто бывает у вас?» Людмила, хоть и не из робких, смутилась. «Ну бывает... иногда!» — «А у меня — каждый день!» — сказала хозяйка, тоже слегка смутившись. Конечно, ей грустно теперь там... Когда она умерла — Люда была рядом, — в кулаке умершей оказалась зажата пуговица с мундира военного врача — который как раз ее и... Пользовал? Забыл слово! Практиковал? Пуговицу с мундира оторвала! Так что страсти — не выветрились! И бушуют еще где-то вблизи! Весь дом пронизан ими.
Пойти глянуть — к чему же все это привело? А вдруг там какая-то пошлость, «Дом-2», полное разочарование? Не может быть. Не могу я в такой скукотище оказаться — не таков! А вдруг — новая любовь?.. Там — затишье.
Лучше бы тебе делами заняться. Что с квартирой твоей? После смерти мамы долю ее не переоформил... А! Не уйдет. А вот эта — уйдет! — жадно глянул наверх... Помню, как бабушка говорила обо мне моей маме, когда мне было двенадцать: «Да его надо за руки держать!» Уже поздно! Для того, что ли, я освободился, но чтобы по конторам ходить?! Все наверх!
Брови причесал — и стал подниматься.
И тут наверху, ровно там, хлопнула дверь и послышались каблучки — звонкие... но робкие. Сразу слышно — юное существо. И вот — так наша винтовая лестница устроена — сначала появились робкие ножки, притом весьма стройные, и затем уже она. Ножкам не уступала! Я понимаю, для зрелой женщины это не комплимент. Но с юной, которую еще надо создавать... можно начать и с ножек. Создадим! Увидев, что я на полпролета поднялся вверх, явно смутилась. Почувствовала, видимо, о чем будет речь!
— Здравствуйте! — строго сказал я.
— Здравствуйте, — пролепетала она. Какой румянец!
— Вы там живете?
— Снимаю... комнату.
— Одна? — задал важный вопрос.
— ...Нас там много, — как-то испуганно произнесла.
— И чем вы там занимаетесь?
— ...Кто чем! Я вот, например, на работу опаздываю!
О, характер решила показать. Молодчина! С характером — это я люблю. Хотела дерзко — но получилось робко. Все понимает. И явно чувствует вину за тот топот, в котором тоже явно участвует. Припугну — и она моя! Это легко читается в ней.
— А что там у вас за половецкие пляски?
— ...Репетиция, — еле слышно пролепетала. — Извините, мне нужно идти.
— Ладно. Нам по пути.
Струился рядом с ней.
— А я вас знаю, — пролепетала она. — Вы пишете.
— Пытался, — сказал я мрачно. — Пока вы там не завелись.
— Извините, — зарделась... Прелесть!
— В балерины метите?
— Ну так... Разминаюсь просто.
— А вы знаете, что в этом доме балерина одна... провела две ночи, и из-за этого потом разыгралась дуэль, в которой Василий Шереметьев, ее жених, представитель одного из древнейших родов России, был жестоко убит!
— Ой! Серьезно? — лукаво так глянула. Чертенок в ней есть!
— А вы уже столько здесь ночей провели... и — напрасно!
— Ну почему?! — Она засмеялась. — Вам нужна дуэль?
— Да! — Я выпятил грудь... Накаркал!
Мы шли по Невскому.
— Вам сейчас в училище Вагановой? На улицу Росси? — со знанием дела повел разговор. Ножки у нее довольно развитые.
