— Без прав мне хана! — с отчаянием произнес Фома. — Лишат на два года!
Я смотрел на него. И вспомнил студенческую его кличку.
— Спокойно, Граф! — произнес я. — Сейчас найдем!
В бардачке — где же еще? — и нашли права в аккурат перед появлением ГИБДД. Первая победа!
Инспектор, глянув на «последствия аварии», явно пришел в ярость, но смолчал. Дал «пострадавшему» конец рулетки, и они стали измерять и наносить на планшет зачем-то всю площадь парковки! Фома, протирая очки, стал заполнять бланк страховки. Ручка, как всегда, не писала. Озеро заманчиво сверкало за соснами последним светом, солнце садилось.
— Значит, так! — Инспектор наконец «огласил приговор». — Дел тут — всего на пятьсот рублей! У вас есть?
— Только на даче, — сказал Фома.
— Вот и отдайте ему!
Инспектор ткнул пальцем в «пострадавшего», сел в машину и, включив душераздирающую сирену, стал пробиваться через железное стадо.
— Поехали, — кивнул Фома парню, и мы, усевшись в наш скрипучий рыдван, двинулись за гибэдэдэшником.
— Смотри-ка! Едет! — обернувшись, сказал Фома.
Огромный красный «суперграндчероки» катил за нами.
С роскошным этим эскортом мы и въехали в ворота. Кредитор наш опустил стекло. Ничто, похоже, не дрогнуло в его душе.
— Подожди. Сейчас вынесу. — Фома поднялся на террасу и вышел с ассигнацией. — У меня только тысяча. Будет пятьсот?
— Мелких нет, — глянув в бумажник, сказал тот.
Я с интересом вглядывался в него: правильное лицо, правильные очки. Я еще не знаю таких. Любой мой приятель давно сказал бы: «Да ладно!» и укатил. Этот — не двигался. Чудный экземпляр.
Фома, нагнувшись, поднял кривой ржавый гвоздь (от сарая, который пришлось-таки снести).
— Ладно! Даю тысячу. Но немножко тут процарапаю, еще на пятьсот! — Он потянулся к «чероки».
Гладкое лицо пострадавшего исказилось отчаянием.
— Ладно! — вдруг сжалился Фома. — Держи гвоздь. И обещай, что сам нанесешь ущерба на эту сумму. Обещаешь мне?
Тот молча тянул тысячу к себе.
— Подожди! А гвоздь? Слушай! — обратился ко мне. — Найди там, пожалуйста, пакетик! Нет, этот слишком шикарный. Дай попроще... Держи!
«Пострадавший» молча взял гвоздь в целлофане и, так ни слова более не сказав, выехал за ворота.
— Да. Все же я Граф! — сказал Фома.
...Но не все, конечно, было «по-графски» у него. Будучи уже лучшим аудитором — не побоюсь этого слова — мира, умея привести в сознание любое обморочное предприятие, написав книгу, переведенную на все языки (страшно вымолвить: «О сальдо-перетоках»!), подрабатывал еще при этом по мелочам! Не случайно, я теперь понимаю, он втравил меня в торговлю урюком, а позже — радиоактивными дубленками! А сейчас, хуже того, совместно с некой энергичной Жанной, бывшей кастеляншей «Торфяника», некогда заведовавшей всем постельным бельем санатория, завел общий бизнес: торговали нижним бельем, не только — и не столько — мужским, сколько женским. Открыли «бутик»! Поначалу в кочегарке, которую ей какими-то ухищрениями удалось приватизировать — и погасить в ней тот священный огонь, и меня, кстати, уволить!.. что давно пора было сделать, — а затем она, не без поддержки Фомы, арендовала этаж в нашем бывшем Управлении рудных дел... отбив этот этаж у энергичных китайцев, которые одно время оккупировали наше здание целиком. Этот мелкий бизнес на фоне научного величия Фомы меня раздражал... и отношения их были не платоническими. Не из-за этого ли отчалила Убигюль?
— Ты же «граф»! — упрекал я его.
— Да. Я граф... но без наследства! — сокрушенно отвечал он.
Против Жанны никаких этических возражений я не имел. Еще когда мы с Фомой были во власти, пробивали закон о поддержке малого и среднего секса. Возражения были скорее эстетические: посмотрели бы вы на Жанну и на ее белье, в смысле, на то, которое она продавала! У меня начиналась почесуха от одного взгляда на него.
— Не могу я! — отказывался я от участия, тем более в рекламе.
— Твоя личная трагедия! — холодно говорил Фома.
Мы стояли в его холостяцкой (уж не знаю, насколько именно холостяцкой) спальне и рассматривали новую модель купальника, разработанную Жанной. Невероятно, как вообще может не волновать и не нравиться женское белье, но ей удавалось такое. Отвратительной черно-бурой окраски и очертаний возмутительных! Просто какие-то мини-дубленки... Но я этого не говорил. Знал, что именно эстетические придирки приведут его в бешенство. Пришлось нажимать на этические:
— Как можешь ты, столь светлая личность, сумевшая вернуть в экономику — этику, заниматься таким промыслом!
— Должен же я где-то расслабиться, — отвечал он.
Жаль только, что именно Жанна его «расслабляла». При этом вполне открыто с Жосом жила!
— Прям не знаю, что делать, — сказал я. — Хоть к Валентину обращайся, чтобы мораль тебе прочитал.
Я знал, чем Фому достать. Побелел!
— Зачем же? — холодно сказал он. — В тебе уже самом то и дело проступает Валентин!
