— А-а! — задержалась на секунду, не больше. — Придет!
Ну дура! Я вернулся в вагон. Все зевают, почесываются, закусывают. Располагаются на покой. А черная сумка — стоит. Что делать? Открыть? Не надо! Поднять вагон? Яйцами закидают!
По проходу, о чем-то разговаривая с пассажирами, шел большой, красивый проводник. Начальник поезда? Кинулся к нему:
— Вот тут оставлен багаж... А пассажира нет.
— Хорошо, разберемся, — ласково сказал. — Есть место в купейном вагоне. Не желаете?
Я посмотрел на торчащие в проходе ноги и головы. А этих куда?
— Нет! — сказал я.
— Может, выпьем? — предложил старичок с бокового места.
— Всенепременно!
Я рухнул. Засыпал я, отвернувшись от «опасного груза». Так, может, безопаснее? Уже сквозь сон услышал там какое-то шебуршение. Вот и хорошо.
— Просыпаемся! Сдаем белье!
Вот это их волнует. Спокойно! Надо, еще не открыв глаза, привести себя в нормальное настроение. Ну и чего ты добился? Да хоть не сбежал!
Поднял веки и не поверил глазам: на полке напротив (на месте опасного багажа) спала красавица. Почему-то головой в проход. А-а-а! В ногах у нее ребенок, безмятежно спит, в чепчике, улыбается. Надо же, как все переменилось! А вот и небритый черт, который так меня взбаламутил, спускается с верхней полки и целует красавицу. Доехали!.. В этот раз.
Все эти истории, конечно, я аккуратно в свой журнал помещал.
— ...Далеко еще? — спросил он, вытирая пот.
— Близко!
«К сожалению», — чуть было не добавил я.
Мы шли вдоль изогнутого канала с могучими корявыми тополями. На воду, кувыркаясь, слетал пух. Канал как в снегу. Лужи на берегу окаймлены пышным бордюром, темнеющим в воде, особенно к середине.
«Да, — скосил я глаза на спутника, — погорячился я!» Та особая доверительность, жажда излить душу, поделиться, помочь, которая то и дело возникает у пассажиров, потому так и горяча, что поездом должна и заканчиваться. Столько — не жалко. В поезде — можно. Но тащить этот груз в реальную жизнь — на это способен лишь я! Энтузиазм испарялся вместе с выпитой водкой. «“Петербуржцы людей не бросают!” Бабушке-дворянке можно было это говорить со скорбью и достоинством. Но тогда и люди были другие, которых “не бросают”! И петербуржцы! — поглядел на спутника своего. — А мы уже даже не ленинградцы».
— Послушайте, э-э-э... — тормознул я.
— Тихон! — напомнил он. Редкое имя... — Зря только в Москву съездил! — вырвалось у него. — Лишь деньги потерял!
И я тоже — зря съездил! Поэтому рядом и идем.
— Разве кому сейчас ручная работа нужна?
Это точно!
— Бывший ученик мой...
И это совпадает.
— ...теперь заправляет там! И говорит мне: «Иди, Авдеич». Кто обучил-то его гвоздь держать? Бригаду набрал из каких-то приезжих, и гонят туфту.
И это похоже — книжки бригадами пишут теперь!
— Дверь от двери не отличишь!
— Дверь?
— Двери обиваем мы. Тебе надо, что ль? Сделаем для понимающего человека!
Такая уж моя работа — все «понимать». «Петербуржцы людей не бросают!»
— Да я и в Питере много обивал, у жены когда жил!
Он тоже петербуржец! И значит, не бросит меня... К сожалению! И вот ползем по изгибу набережной. И это еще, я чувствую, лучшие мгновения из того, что нам предстоит. Ты о себе бы лучше подумал! Новый хозяин журнала сказал: «Хватит тебе люли разводить! Только конкретно пиши, случаи из жизни — и не больше пятнадцати тысяч букв!» Вот о чем надо думать тебе. А мы тут будем двери околачивать! И как ни тяни — вот он, мой обшарпанный дом.
— О! Георгич! С возвращением!
Так! Одно к одному!
Напротив моей парадной, на гранитных ступенях к воде, подстелив обрывки картонок, как всегда в этот час, завтракали «утомленные солнцем». Одного из них я знал — мой бывший сосед Пека, часто заходивший ко мне с просьбами. После того как умерла его мать, пропил квартиру и теперь пребывал летом здесь, на природе, а зимой неизвестно где. Но, похоже, не унывал. Неподалеку от спуска был причален кем-то и, видимо, забыт навсегда ржавый плавучий дом-понтон: его они, кажется, тоже освоили, там сохли на белой проволоке чьи-то скукоженные штаны. В прежней квартире Пеки поселилась теперь бизнесвумен — за железной, конечно, дверью, что умно. И однажды непринужденно зашла ко мне и, слегка кокетничая, попросила в долг сумму, которую Пеке — да и мне тоже — не пропить за всю жизнь! Я, естественно, отказал.
Компания на ступенях, если приглядеться, была разнополая, но женщины не сразу отличались от мужиков. Мой Пека был в прекрасном настроении, бурно жестикулировал. Одет он был, кажись, в шелковую, лиловую в прошлом футболку с красивой вышитой надписью «Шанель № 5». Лицо его было цвета футболки, что нисколько не огорчало его: цвет природный.
— Георгич! Присоединяйся к нам! У нас тут серьезный разговор.
Вот теперь мне только сесть туда... и жизнь моя кончена! Обычная нескладная компания. Один слишком маленький, другой, наоборот, слишком длинный. Ну как тут не пить?!
