— Она всегда — одна!
— Вот тут ты обшибаешься! — я мягко сказал.
— Ну ладно. — Он на минуту задумался: — Поскольку я обязан тебе по жизни... могу посоветовать только одно: исчезнуть.
— Завтра как раз в город уезжаю, — обрадовался я. — Годится?
— Ты еще можешь шутить? А положение твое... катастрофично! С таким пятном лучше не жить! Дантесу руку подал!
— Маленько не дотянулся...
Но он словно не слышал.
— ...Все, что могу сделать для тебя, — устроить в одну приличную клинику... И ты достойно уйдешь!
А после подтянется Жос с его ритуальными товарами и услугами.
— Ладно... посмотрим, — я уклончиво сказал.
И он, до глубины возмущенный, уехал.
Какой-то тип ухватился за кол в нашей ограде, стоит. Я щурился против солнца и вот разглядел. Жос, ясное дело, кто же еще? «Хозяин! Трубы горят!» Потушим его пожар.
Почему-то они с Валентином по отдельности предпочитают ко мне ходить, каждый со своей правдой, и доказывают ее, поливая друг друга. Выбрали меня полем своего боя — нет чтобы сражаться между собой или хотя бы вместе прийти, экономя мое время.
— Ну, сколько тебе сегодня надо? — Я подошел. — Сколько?! Ты что-то скромно назвал. Что так? Ведь все равно не отдашь.
— Отдам-м! — Жос промычал.
Отдаст, видимо, «товарами и услугами», но, учитывая место, где он теперь работает (на кладбище), те товары и услуги страшно себе представить.
— ...Когда?
— Сейчас!
— У меня только крупные! — я сказал.
Дантесоведам только крупными платят.
— Годится! Пошли!
Вдоль дороги стояли деревья, обмотанные паутиной, как коконом.
— Тля работает. Скоро все зашнурует, — Жос пояснил.
Вдали показался знакомый песчаный холм. Взошли с ним на кладбище.
— Дренаж сделал тут, а где башли? — жаловался он.
Из стенки канавы торчала желтая пятерня. Я вздрогнул. Фу ты! — сообразил. Резиновая перчатка! Обронил кто-то из работяг. По дороге Жос взял в будке лопату и лом и теперь тяжело отдувался. Мы вскарабкались на песчаный косогор. Там стояли два тополя. Один был спеленат паутиной, как саваном, и ярко блистал. Другой шелестел листвой, шевелились лишь отдельные нити.
— Тля обленилась! — произнес он. Встал на уютной полянке. — Вот. Как местечко тебе?
— Неплохо! — вынужден был признать я.
Жос схватил лом, бил им в землю, потом отбросил.
— Нет! Не могу! Гомогенный фактор зашкаливает!
— Так пойдем!
Я обрадовался. Уйти скорее от «товаров его и услуг»! Мы сели на тележку с мотором и понеслись. Стикс был пересечен колеями, обмелел. Причалили у магазина.
— Будешь? — спросил Жос, отбрасывая пробку.
— Буду! — ответил я.
— ...Здорово, хозяин!
Это что еще за тип на проржавевшем велосипеде? И чего я «хозяин»?
— Не признал?
Всех таких — признавать? И улыбается мне сочувственно и, я бы сказал, понимающе. Изможденец какой-то! Прям как я... Лицо узкое, темное, в глубоких морщинах, только глаза — огромные, сияют! И то, мне кажется, без алкоголя это сияние не обошлось. Почему такие липнут ко мне? Неужели — ровня? Смотрел неотрывно на меня, и глаза его слезились. Нет ничего обидней, чем сострадание таких вот трогательных неприспособленных людей. Причем приспосабливаться к жизни они и не собираются, даже как бы гордятся собой, и со всей своей слезливостью и неприспособленностью лезут к тебе в душу и, главное, в жизнь твою, с трудом слепленную, не снимая галош. Требуют, чтобы и ты был неприспособленный, «как честный человек». Но я, увы, такой роскоши позволить себе не могу.
— Так узнал?.. Авдеич я!
А-а-а! Который — сколько лет уж прошло! — недообил, точнее, не добил мою дверь? Что он решил тут обить?
— Да вот порыбачить хотел! — сказал он (удилища были привязаны к раме). — Да где тут рыбачить? Может, на дамбу махнем?
«Петербуржцы людей не бросают»?.. А что? Сбацаем напоследок!
— А разве не поздно? — уже повелся я.
— Самое время! К закату поедем! — сощурился он на горизонт.
— Только жене скажу!
— На багажник садись!
Жос на прощание поднял кулак: «Мы вместе!»
Проехали гулкий мост. В овраге булькал коричневый ручей, пах гнилью, но то была гниль естественная, природная... можно даже поглубже ее вдохнуть, запомнить.
— Хороший ты человек! — вдруг со слезой произнес Авдеич.
Да-а. «Хороший человек» теперь не звучит гордо. Скорее наоборот: «...зато вы человек хороший». За что за то? А за все! В наши дни два «хороших человека» рядом — уже перебор. Ловить на себе такие восторженно-слезливые взгляды нелегко.
— На зубья мои смотришь? — добродушно произнес. — Да! Еще мастер на заводе называл их «фреза»! Ндравятся? — шутливо оскалился он.
— Ну, в общем-то, раритет, — одобрил я. — Стоп!
Поднялся на террасу. Сел. Нонна смотрела телевизор — «Жуть-2». Хотелось бы присоединиться и все забыть. Но я же обещал. Там человек ждет! Застонал. Встал.
— Ты куда, Веч, так поздно?
— Надо...
— А ты не ходи! — весело предложила она.
Я застонал — от мук уже моральных. Сел. Встал. Конечно, ждал порывов совести, но не в такой же степени! Велосипед поволок.
— А когда вернесси?
— Когда все сделаю! — резко ответил я.
Что именно? Но что-то сделаю. Сгоряча даже одеться толком не успел. Так что теперь мне вместо моральных страданий предстоят физические. Возвращаться не стал.
