А потом Алекс падает.
Падает прямо к моим ногам. Мир будто замирает. Звуки глохнут.
Я вижу только его. Моего мужа, лежащего на земле.
Колени подгибаются сами собой, и я больно ударяюсь ими об асфальт, приземляясь рядом. По лицу струятся дурные слезы и мешают рассмотреть, где именно находится рана. Пытаюсь определить на ощупь, но не выходит, руки ходят ходуном.
Прикусываю губу, тянусь повторно. И, видимо, задеваю больное место. Стон Гроссо заставляет сердце дернуться, а затем нестись вскачь, когда слышу хриплый вздох.
Живой.
Тряхнув головой, моргаю, чтобы убрать пелену с глаз. Не выходит, поэтому провожу тыльной стороной ладони.
— Алекс, — зову сипло.
Шмыгаю носом и ощупываю тело под темной футболкой еще раз, наконец, определяю место, куда вошел нож негодяя. Слева. Где-то рядом с сердцем.
— Соня, я вызвал скорую, держи, — Давид оказывается рядом и, стянув с себя футболку, вручает мне, — прижми к ране.
Чувствую себя странно, не отвечаю, лишь механически киваю и делаю как велят.
— Ты сама не ранена? — Цикал присаживается рядом, внимательно на меня смотрит, но не трогает.
Качаю отрицательно головой.
— Алекс меня закрыл, — размыкаю непослушные губы, а затем сосредотачиваюсь на своем муже.
Его очередной стон бьет по оголенным нервам. А потом его ресницы дергаются, и он открывает глаза, мутные от боли, но, главное, он приходит в себя.
— Соня, — выдыхает хрипло, — как ты?
Ужасно, потому что ему плохо. А он обо мне думает.
Но отвечаю другое.
— Хорошо, я хорошо, — киваю, как китайский болванчик, радуясь, что гляжу в свои обожаемые карие омуты. — Алекс, ты только будь со мной, ладно.
Прошу мужа, прикрывая одной рукой рану, а второй дотрагиваюсь до любимого лица.
Можно ли влюбиться в человека с первого взгляда?
Еще пару месяцев назад я бы сказал, что это полный бред. Но теперь подумал бы над ответом раз двадцать, а уж потом пожал плечами, ухмыльнулся и ответил: «А почему бы и нет?».
И не потому, что подобное случилось в моей жизни. Нет.
В свою жену я влюбился точно не в первый момент, как увидел. Но внимание она тогда привлекла. Хорошо зацепила, это бесспорно. Потому что, выступая на сцене, живая, трепещущая и вместе с тем невероятно чувственная, она совершенно не соответствовала той девчонке, которую я рассмотрел на фотокарточке рядом с моим братом.
И даже во вторую встречу не влюбился. Она, скорее, лишь сильнее разожгла интерес, не поступив так, как на ее месте сделала бы любая другая. Она не пыталась меня завлечь, заинтересовать, заманить и очаровать, а просто варилась в своем крохотном мирке, не обращая внимания на остальных. И этим притягивала как магнит.
Я влюбился в нее в третью нашу встречу, когда моя маленькая, хрупкая, но очень сильная девочка, гордо задрав носик выдала:
— Это недоразумение у всех девушек бывает… в первый раз.
В тот момент реально щелкнуло — моя. И уже было неважно, что это жена погибшего брата. Я ее выбрал и отступать был не намерен.
И влюбился повторно чуть позже в машине, когда она доверчиво прижалась и уснула у меня на плече, назвав номер своей квартиры.
Дожив спокойно до тридцати шести лет, строя и расширяя империю, созданную еще дедом, я никогда не задумывался о собственной семье. Все мысли всегда занимал лишь бизнес. Знал, что когда-нибудь женюсь, непременно заведу детей, но это будет когда-то потом.
Даже помолвка с Кариной не внесла изменений в устоявшийся уклад и не заставила приглядеться к сестре друга, почти брата, более внимательно. Обычная красивая девчонка, каких сотни вокруг. И пусть умная и в работе себя проявила отлично, но не то.
Я просто помог ей, когда она попросила. Какой-то сынок арабского шейха стал слишком сильно проявлять к ней активность, обещал украсть и увезти на родину. Та испугалась, а мне было несложно. Тем более, все равно для посещения светских мероприятий требовалась спутница, а тут и искать не требовалось. Удобно для всех.
А потом я выкроил пару дней в своем жестком графике, поехал, чтобы навестить могилу брата и познакомиться, наконец-то, с его женой.
И остался…
Впервые бизнес перестал занимать лидирующую позицию в моей иерархии ценностей. Там с каждым днем всё прочнее обосновывалась маленькая блондиночка с густой гривой вьющихся волос, самостоятельная до зубовного скрежета и с таким титановым стержнем внутри, что шансов оставить ее и уйти я даже не рассматривал.
И впервые меня пробивали женские слезы. Ее слезы. Не наигранные, из-за того, что ноготь сломала или папа последнюю модель мерседеса зажал и не подарил, а оплакивающие близких. Они нутро выворачивали.
Я реально охренел, когда утром открыл отчет парней и узнал сколько всего она взвалила на свои плечи, пытаясь вывезти. И, мля, вывозила. Молча, не жалуясь. Эта маленькая, хрупкая, но, до усёру гордая малышка не прогибалась, и шла вперед, шаг за шагом.
Уверен на все сто, она бы и племяшку у органов опеки зубами вырвала. Не оставила бы ее в Доме малютки, учитывая, какие суммы сливала в приют на лекарства, одежду и хорошее отношение. Даже без моей помощи справилась бы.
