— Главные силы Отдельной Приморской армии 9 августа в четыре часа тридцать минут по дальневосточному времени пересекли на всем фронте границу Маньчжурии и вошли в соприкосновение с частями Третьей и Пятой армий Первого Квантунского фронта, — медленно читал начальник штаба армии оперативную сводку. — Сломив упорное сопротивление противника, войска армии прорвали Первую и Вторую линии железобетонных укреплений и к исходу дня продвинулись на пятнадцать — двадцать километров. Войсками захвачены три сильно укрепленных туннеля на Китайско-Восточной железной дороге в полной исправности и населенные пункты: Баньцзехэ, Чангулин, Новоселовка, Дуннин. Передовые части и танковые десанты завязали бой на подступах к Лишучженю, Мулину. Захвачены трофеи: складов с вооружением, боеприпасами и обмундированием двенадцать, танков шестьдесят три, орудий и минометов…
— Ясно! — прервал генерал Савельев, переглянувшись с членом Военного Совета.
— Здесь еще о потерях и о пленных, — заторопился начальник штаба.
Савельев понимающе закивал головой и раздельно проговорил:
— От пункта «Передовые части» и все ниже зачеркните.
Начальник штаба недоуменно смотрел то на командарма, то на генерала Смолянинова.
— Под Мулином и Лишучженем не наши части завязали бой, а им навязали его, и они сейчас пока еще в тылу японцев, — пояснил Савельев.
— Но они возьмут Мулин…
— Тогда и доложим, — прервал Савельев. — Во-вторых, о трофеях говорить рано: необходимо уточнить и определить пригодность. А то на бумаге будут трофеи, а в действительности они смешаны с землей и пеплом.
— Допишите, — вмешался Смолянинов. — В боях отличились дивизия полковника Орехова, полк подполковника Свирина, разведывательно-штурмовые отряды офицеров Ганина, Бурлова, Соболева, Рощина. Составьте представление о присвоении посмертно звания Героя Советского Союза капитану Козыреву.
В комнату вошел адъютант Савельева.
— Санитарный самолет за телом Николая Константиновича, — доложил он.
— Офицерский эскорт выстроен? — тихо спросил Савельев.
— Так точно!
— Идите! — приказал командарм начальнику штаба и адъютанту. Помолчав, упавшим голосом проговорил: — Виктор Борисович, иди один. Не хватит у меня выдержки спокойно проводить в последний путь… Я уже с ним попрощался… Бой в Крыму, все в дыму… — задумчиво проговорил он и отвернулся к окну.
Не успел выйти член Военного Совета, как дверь снова скрипнула.
— Слушаю, — проговорил Савельев, не поворачиваясь.
— Старшина медслужбы…
От этого голоса командарм вздрогнул и побледнел.
— Зина?! — с испугом и изумлением воскликнул он. Георгий Владимирович подбежал к вытянувшейся во фронт дочери и поцеловал в лоб.
— Пап, — воскликнула Зина. — Папка мой хороший!
— Сорванец… сорванец, — растерянно твердил Савельев, рассматривая дочь. Лицо его хмурилось. — Почему ты здесь? — уже строго спросил он. — Как ты попала сюда?
— На санитарном самолете, товарищ командующий, — ответила Зина.
— А в самолет как попала?
— Мне приказали… Ну не приказали…
— Ты в армейском госпитале? — все больше изумлялся Георгий Владимирович.
— Так точно… Со вчерашнего дня. Меня перевели… Ну не перевели…
— Негодная девчонка! Мать знает?
— Не хмурься, папа! Знает… тебе же нужен медицинский надзор, она со мной и согласилась. А как узнали о смерти Николая Константиновича, то и совсем… — Зина умолкла.
— Что? Что совсем? — забеспокоился Савельев.
— Расхворалась…
— Значит ты ей больше нужна!
— Мама и слышать об этом не хочет. Ты же знаешь, папа.
— Что же мне с тобой делать? — привлекая дочь к себе, недоуменно пожал он плечами.
— Папа, — подняла Зина глаза на отца. — Ты не знаешь, где сейчас Вячеслав? Там страшно?
— Вот из-за этого ты и прилетела? — ревниво пробурчал Савельев. — Сейчас же убирайся в армейский госпиталь и без моего разрешения не высовывай оттуда и носа. А начальника я постараюсь…
— Ты ничего не сделаешь, папа! — испуганно прервала Зина. — Я все сама… Я хочу быть там, где все Не нужно, не нужно, папа, — прижавшись к отцу щекой, прошептала она.
У приземлившегося на окраине Новоселовки самолета, на зеленой лужайке, рядом стояли санитарные носилки. Возле них возвышалась горка цветов, пахнувших лугами и полями далекой Родины. Воздух, пропитанный гарью, рвал марш Шопена. Обнажив головы, неподвижно стояли шеренги солдат, у изголовья носилок по обе стороны застыл офицерский эскорт.
В толпе, недалеко от носилок, стояла Клавдия Огурцова. Ее лицо было бледно, в больших круглых глазах застыл ужас.
Клавдия прилетела вместе с Зиной. Не дождавшись ее у штаба, Огурцова направилась к самолету, куда уже перенесли тела Николаенко и Сергеевой. Пробившись вперед, она взглянула на носилки и тихо вскрикнула. Клавдия узнала Валю, хотя смерть сильно изменила ее лицо. Оно застыло, искаженное болезненной гримасой, с чуть обнаженными стиснутыми зубами. «Валя! Валя! — чувствуя охвативший ее ужас, шептала Огурцова. — Убили!.. Здесь убили… Какая страшная…»
