— Трудно угодить всем, товарищ политрук. Вон сколько народу на меня командир дивизиона взвалыв. Правда, и народ без причины, говорит не будэ. Конечно, может, когда и ошибаешься. А с товарищем младшим сержантом я так… Здуру. Овощи мерзли, а доложить забув. Вин отправляв на ночь в землянку, а який тут отдых? — махнул рукой Кривоступенко.
— Нужно следить, чтобы этого больше не случилось, Ефим Игнатьевич. Еще вот что: старший сержант Ошурин для вас непосредственней начальник, хотя вы и не батареец. Белье получаете у него, спите во взводе, заботится о вас он, а начальник вам не он?
— Я никогда того не заявлял, — запротестовал Кривоступенко.
— Огневую подготовку пропускаете. Без этого вы только повар, а не боец. Для красноармейца основное — оружие. Ваша семья где?
— Теперь в оккупации, — на скулах Кривоступенко заходили желваки. — Побьют их там, як узнають, шо я в армии. Черт их понес на Украину.
— Расстраиваться нечего. Может, все хорошо будет, — сочувственно сказал Бурлов и вдруг вспомнил, что Кривоступенко как-то говорил, что семья его в Новосибирске… «Ерунда какая-то. Когда же они могли выехать? Может, жена его обманывает?»
— Расстраиваться нечего. А нарекания бойцов учтите, — старший политрук направился к двери. «Черт его знает, нужно, пожалуй, запросить Новосибирск», — опять подумал он.
На зачетные стрельбы Кривоступенко явился вместе со всеми. Стоял пасмурный декабрьский день. Морозная, седая от инея тайга спокойно дремала. В тишине выстрелы разносились гулко и резко, как щелчки бича!
Старший политрук усложнил упражнение: когда из траншеи показывалась мишень, он называл фамилию красноармейца. В течение нескольких секунд нужно было успеть прицелиться и выстрелить. Разведчики волновались. Как только показывалась мишень, затаив дыхание, напряженно замирали.
Только Федорчука и Новожилова, казалось, не коснулось общее напряжение. Они спокойно наблюдали за мишенями. Но и Бурлов не спешил их вызывать.
— Земцов! — скомандовал политрук при очередном появлении мишени.
Земцов вздрогнул и быстро выстрелил.
Наступила тишина.
— Двойка! — крикнул Селин.
— Стрелок! — осуждающе бросил Федорчук.
— Руки дрожат! — виновато отозвался Земцов.
— Товарищ старший политрук, разрешите мени три раза выстрелить за один показ! — попросил Федорчук.
— И мне! — одновременно раздались голоса Новожилова и Варова.
— А мне два? — обратилась Сергеева.
— Я не возражаю. Только скидки в оценке не будет.
— Согласны! — дружно ответили бойцы.
— Варов! — вызвал Бурлов, когда показалась мишень.
Раздались один за другим два выстрела. Третьего Варов сделать не успел: мишень скрылась.
Бурлов подошел к телефону.
— Два?.. Так и должно быть. Какие попадания?.. Понятно! — Бурлов передал Селину трубку и подошел к Варову.
— Молодец, товарищ Варов! Десятка и восьмерка, — объявил он.
— Служу Советскому Союзу, — ответил Варов. Лицо его сияло. Но когда Федорчук за один показ сделал три выстрела и выбил двадцать восемь очков, а Новожилов все пули положил в десятку, он помрачнел.
— Отак треба стрилять, Петро, — подтрунивал над ним Федорчук.
Кривоступенко, стрелявший одним из последних, тоже не подвел взвод.
В конце Бурлов вызвал Огурцову, но та продолжала лежать с опущенной винтовкой.
— Вы почему не стреляете? — спросил старший политрук.
— Боюсь, — повернула к нему голову Огурцова. По цепи прокатился сдержанный смех. Бурлов нахмурился.
— Не могу я, — вдруг выкрикнула она. — Я не мужик, а девушка… женщина. Я могу считать, писать…
Клавдия не плакала. Ее лицо, кроме злобы, ничего не выражало.
«Как с ней поступить?» — подумал Бурлов, чувствуя на себе взгляды разведчиков.
— Товарищ Огурцова, останьтесь после стрельбы здесь. Будем учиться не бояться, — приказал он.
После обеда дневальный Варов громко объявил:
— Линейный взвод отстрелялся на «отлично». Вычислители, из-за Огурцовой, — на «посредственно»: Какие будут предложения?
— Утвердить! — отозвались бойцы.
— Тогда приготовиться к построению. Направление — к артиллеристам! — закончил Варов.
Разведчики шумно направились к выходу.
— А вы, товарищ водитель, соизволите идти на занятия по материальной части? — ехидно спросил Варов сидевшего около печки Калмыкова.
— Мне эти занятия нужны, как твоему языку двигатель, — отозвался Калмыков. — Дневалишь — и дневаль себе, а не транслируй.
— Есть дневалить! — козырнул Варов. — Я понимаю, конечно, ваша стихия — моторы, баллоны, прерыватели без искры. Но вы не имеете права не знать смежную специальность…
— Нет, имею полное право не идти! Какая такая смежная специальность? Я шофер первой, руки. Мне смежность не нужна, — но, заметив вошедшего в землянку старшего сержанта Ошурина, Калмыков быстро встал и направился, к выходу.
— Поторапливайтесь, товарищ Калмыков. Задерживаете строй, — предупредил Ошурин, догадавшись по лицу Варова о содержании их разговора.
— Я про эти пушки сам могу не только рассказать любому, а тенором спеть… — бурчал Калмыков.
Увидев в строю повара Кривоступенко, он стал рядом и спросил:
— И ты, значит, пушками интересуешься?
