— Больше, чем достаточная, Георгий Владимирович. Больше, чем достаточная! Наконец, я отвечаю за вас! — сердито проговорил врач.
— Я лягу, лягу, — покорно пообещал Савельев. — Только дайте мне двадцать минут для дела.
— Ладно, я жду двадцать минут! — врач демонстративно уселся на диване.
— Простите, но это разговор Кочубея с Искрой, — полушутя заметил командарм.
Военврач встал, сердито взглянул на Любимова и направился к двери.
— Хорошо, я уезжаю. Но через полчаса вы должны быть в постели, — предупредил он.
Любимов видел, что Савельеву действительно нужен покой. Глаза генерала были воспалены, на щеках горел нездоровый румянец, он поеживался и кутался в халат.
— Во-первых, здравствуйте, товарищ Любимов, и располагайтесь. Во-вторых, как ваше здоровье?
— Благодарю, товарищ генерал. В общем — здоров, — ответил Любимов, чувствуя на себе пристальный взгляд командующего.
— Теперь можно будет подлечиться месяца два в госпитале, отдохнуть.
Любимов покачал Головой:
— Меня туда не посылали, и не по своему желанию я к ним попал. Они перенесли меня сами. Я этого не забуду никогда.
Беседа, занявшая около двух часов, была очень интересна для командующего: разбросанные на большом расстоянии посты партизанского отряда Ким Хона давали возможность следить за каждым передвижением японцев на Сабуровском направлении.
Когда Любимов вышел от командующего, было уже совсем темно.
В свежем воздухе угадывалось слабое дуновение весны. Безлунное небо казалось глубоким.
Задумавшись, Любимов чуть не столкнулся с кем-то в темноте.
— Простите! — проговорил он, отступая в сторону.
Раздался легкий испуганный возглас:
— Кто это?
Любимов сразу узнал этот голос.
— Зина! — воскликнул он, протягивая руки. — Зина…
Две ночи по приказу штаба дивизии Рощин выставлял усиленные секреты. Бойцам он объяснил, что это вызвано бегством диверсантов, которые намереваются пробиться через границу в Маньчжурию.
Третья ночь выдалась бурной. Треск тайги и завывание ветра заставляли Земцова вздрагивать и настораживаться. Вслушиваясь в гулкий рев непогоды, он с завистью поглядывал на тускло освещенные окна землянок. А мысли, помимо его воли, залетали далеко, в родной домишко, где спит сейчас усталым сном жена, разметались голопузые ребятишки.
Вдруг в кустах он скорее почувствовал, чем заметил, промелькнувшую тень. Земцов инстинктивно попятился назад и уперся спиной в машину. В душе слегка зашевелился страх. «Показалось или правда? Может, зверь какой? Стрелять или ждать? Нужно кричать „Стой!“ А кому?» Но когда тень скользнула по направлению к батарее, Земцов, не отдавая себе отчета, выстрелил и присел около машины.
В окнах землянок мгновенно исчезли огоньки. Захлопали двери, послышался скрип снега.
— Кто стрелял? — раздался окрик от блиндажа.
— Кажется Земцов около машины, — ответил второй голос.
Оглушенный собственным выстрелом, Земцов не сразу сообразил, что окрик относится к нему. Только грозное: «У автомашины! Руки вверх!» — заставило его торопливо подняться во весь рост.
— Это я!.. Красноармеец Земцов.
— Что же вы молчите? Кто стрелял? — рассердился Рощин, подбегая к бойцу.
— Я! — доложил Земцов и торопливо перезарядил винтовку.
Машину уже окружили плотным кольцом появившиеся, казалось, из-под земли разведчики.
— Куда стреляли? — спросил Рощин.
— Вон туда, к обрыву, в лощину. Тень там мелькнула, вроде человечьей. Стрельнул — вроде кто-то побежал к границе.
— Почему стреляли без предупреждения? — спросил подоспевший Зудилин. Он был дежурным. — Я что говорил?
— Подождите, товарищ Зудилин, — остановил лейтенанта Рощин. — Ошурин, с первым отделением в обход по Козьему распадку! Новожилов, вдоль обрыва! Третье отделение — ко мне! Сойдемся у берез на Гнилом болоте. Прочесывать хорошо! — и, обратившись к Зудилину, приказал: — Осмотрите лощину и сопку, взвод вышлите в оцепление.
Когда шум удалявшихся групп замер, Зудилин затолкал непослушный пистолет в кобуру, окликнул:
— Федорчук, берите свое отделение и прочешите лощину и сопку.
Сам он направился за Федорчуком, но, отойдя полсотни метров от дороги, остановился у толстого дерева. Таежная темнота давила. Он почувствовал липкий, нехороший страх и пересилить его не мог. Эта ежедневная стрельба на границе, частые смерти, ужасные крики, страшные сводки и пугающие фотографии в газетах вызывали у Зудилина желание куда-нибудь спрятаться, чтобы ничего не видеть и не слышать. Он осторожно попятился от дерева, повернул назад и быстро зашагал к казематам вычислителей.
Сергеева стояла у дверей и повторяла боевой расчет при отражении мелких групп противника. Около нее собрались все вычислители. Только Огурцова сидела на нарах и медленно расчесывала волосы. По тревоге она оставалась дневальной.
— Чего копаетесь? — прикрикнул Зудилин. — В оцепление по расчету номер один!
Вычислители выбежали из каземата. От света, тепла и такого удивительно домашнего вида Огурцовой Зудилин успокоился и, как всегда, после сильного нервного напряжения почувствовал блаженную разрядку.
— А вы, товарищ дневальный, долго будете копаться? — спросил он, положив руку на полную ногу Огурцовой.
