Смерть – конец всему? Нет, неправда. Умирая, люди не исчезают из нашей жизни. Только перестают быть осязаемыми. Джона пытается оправиться после внезапной смерти жены Одри. Он проводит дни в ботаническом саду, погрузившись в болезненные воспоминания о ней. И вкус утраты становится еще горче, ведь память стирает все плохое. Но Джона не знал, что Одри хранила секреты, которые записывала в своем дневнике. Секреты, которые очень скоро свяжут между собой несколько судеб и, может быть, даже залечат душевные раны.
Tor Udall
A THOUSAND PAPER BIRDS
© Покидаева Т., перевод на русский язык, 2018
© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Э», 2018
Разве мы постоянно не думаем о былом в саду, где мужчины и женщины лежат под деревьями? Разве это не наше прошлое, не все, что от него осталось, эти мужчины и женщины, эти призраки под деревьями… наше счастье, наша явь?
Джона стоит на пороге. Вся квартира пропитана запахом его жены, ее любимых духов, которыми она пользовалась много лет. Он остается в дверном проеме, смотрит на белые стены, покрытый лаком паркет, красное вышитое покрывало. Полки забиты книгами и воспоминаниями о том, как их читали: о долгих часах, проведенных бок о бок и все-таки поодиночке, когда их разделяли разные персонажи и континенты. Его взгляд падает на букет в вазе. Он купил эти цветы три дня назад. Желтые лепестки уже поникли.
Солнечный свет льется в большие окна, превращая пылинки в призрачные мерцающие видения. Комната словно законсервирована. Тюльпаны залиты густым солнечным маринадом. Когда Джона заходит в комнату, он лишается всяких ориентиров, совершенно потерянный в этом месте, где должен чувствовать себя как дома. Все, что есть настоящего, – только память.
Желчь поднимается к горлу. Он бредет сквозь солнечный свет в поисках утешения. Вот книжка в мягкой обложке. Лежит распластанная на диване, открытая на том месте, где Одри прервала чтение. Вязаная кофта на спинке стула, тюбик помады на столе рядом с чайником, листок со списком покупок на холодильнике; ее почерк – размашистый, нетерпеливый, ее мысли – стройные, четкие. Вот корзина с грязным бельем. Ее джинсы с карманами в чернильных пятнах. Вещи, к которым она прикасалась. Ее пальцы…
Все, что осталось после нее. Такое хрупкое, нежное. Джона чувствует себя скованным, неуклюжим, его руки – огромные, ни к чему не пригодные. На фотографии Одри уходит прочь, обернувшись к камере через плечо. Ее глаза, ее рыжие волосы. Он помнит их разметавшимися по подушке, помнит их просоленными в Тунисском проливе. В тот день у нее обгорел нос.
Это складка во времени. Перекосившийся час. Все так тихо, так неподвижно, что даже неловко дышать. Тишина простирается по всей квартире. Джона стоит, собирает пыль. Ждет, когда Одри войдет с чашкой чая и улыбнется ему. Щербинка между ее передними зубами – запредельная красота.
Головка тюльпана не выдерживает собственной увядающей тяжести. Джона стоит среди осыпавшихся лепестков, среди мертвого света. Но его жена не кипятит воду для чая, не входит в комнату с ломкой, лучистой улыбкой.
Кью-роуд за окном утопает в весеннем цветении и толпах людей. Небо – на своем месте, как и верхушки деревьев над оградой ботанического сада. Здесь, в квартире, холодильник по-прежнему забит молоком, глиняные тарелки по-прежнему рыжие. Мебель не переставляли, фонари за окном не сдвигали, урны на тротуаре никто не трогал, но Джона больше не узнает это место. Как будто мир переделали в одночасье.
Гарри Барклай видит свое отражение в витрине. Растерянное. Изможденное. Лицо знакомое, он его носит всю жизнь. Прищуренные голубые глаза. Но сейчас он похож на человека потерявшегося и не способного найти выход.
Она в тонкой картонной обложке. Закладка внутри – черно-белая фотография. Давным-давно Гарри вырвал ее из журнала. Сложенная вчетверо страница стерта на сгибах. Закладка отмечает то место, где записано расписание поездов от Паддингтонского вокзала.
Г.Б. 07.06.04.
