Тысяча бумажных птиц полностью

Мы поговорили о самолетах, потом пошли в Уединенный сад. Там были стихи о пяти чувствах, ручей и тяжелая деревянная скамья рядом с табличкой «Слух». Мы любовались филлостахисом, растением из подсемейства бамбуков, как он мне объяснил. Он попросил меня сесть и закрыть глаза. Я слушала шелест листьев. Плеск воды. Свое сердцебиение.

25 октября

Когда я вернулась домой, во мне все дрожало от возбуждения. Я отвела Джону в спальню, расстегнула его рубашку, но он удержал мою руку и сказал: «Наверное, нам нужно чуть-чуть подождать. Я возьму презерватив».

29 октября

Сегодня в садах мы сажали черенки. Ножом, знавшим лучшие дни, Гарри срезал несколько побегов с куста чубушника длиной около фута. Я удалила нижние листья и вкопала черенки в землю. Мне под ногти забилась грязь, комочки земли запутались в волосах, но я чувствовала, что снова могу ДЫШАТЬ. Я смеялась.

Он смотрел на меня так, словно я была единственной женщиной на Земле. Так я себя ощущала под его взглядом. Когда Г. говорил о своей любви к растениям, об удовольствии наблюдать за их ростом, я почти поверила, что и во мне может родиться что-то новое.

После нескольких встреч Гарри стал робко задумываться о том, что, может быть, Одри – его награда за все одинокие годы, но он сам понимал, что это безумие. Ему по-прежнему не верилось, что она обращает на него внимание. В тот первый день он подумал, что, возможно, она вообще не человек, а некое небесное существо, для чего-то спустившееся на землю. Но очень скоро он понял, что она – человек. Потрясающий, очаровательный человек со своими проблемами, слабостями и изъянами.

Днем они любовались пламенеющими осенними кленами или паутинками в искрах росы. Они часто сидели у пагоды, говорили о работе Гарри. Делясь с нею всем, что он любил в этих садах, он взвешивал на языке каждую фразу. Через минуту – может быть, через пять, но всегда в своем собственном темпе, – он высвобождал слова с легкостью человека, уверенного в своей правоте. Она слушала.

Когда наступала ее очередь говорить, она часто рассказывала о своих недостатках. Всякий раз, когда она спрашивала о пропавшей девочке, он терялся, не зная, что отвечать. Эта женщина тосковала по искренности, и все же он каждодневно ей лгал. Свое призвание он видел в том, чтобы как-то помочь им обеим, Одри и Милли; просто он пока не понял, как именно.

По ночам он пробирался во двор дома Одри и ухаживал за цветами на ее подоконниках. Поливая анютины глазки, он говорил себе, что это не имеет ничего общего с банальным ухаживанием; он просто надеялся, что их упрямое цветение в преддверии зимы привнесет радость в жизнь Одри. Втиснувшись в узкий проход между забором и зданием, он проходил мимо окна ее ванной. Его карманы были набиты семенами и веточками розмарина, чтобы отпугивать насекомых. Он представлял себе, как она откроет окно и удивится глубокому терпкому аромату. Он решил, что не будет вреда, если немного подрезать кусты вокруг пятачка, где она ставит машину. Никто даже и не заметит. Зато Одри, садясь в машину, не будет цепляться сумкой за ветки.

Идти на подобные риски было так же странно и непривычно, как носить чужую одежду. По ночам, когда Милли спала, он сидел под секвойями и рассматривал свою закладку, когда-то вырванную из журнала. Изучая последние секунды человеческой жизни – жизни женщины, выбросившейся из окна, – он не раз задавался вопросом, не жалел ли фотограф о том, что не бросился вверх по лестнице, чтобы поговорить с Мэри Миллер. Зная о том, что сейчас произойдет, как человек мог стоять на улице, выбирая лучший угол для съемки? Гарри смотрел на зернистый снимок и думал обо всех молодых деревцах, которые он подвязывал к кольям.

– Мой долг – заботиться и помогать, разве нет?

Но женщина, занятая падением, ничего не ответит. Ее нижняя юбка развевается на ветру, безучастная ко всему остальному.

5 ноября