– Я хочу подружиться с Джоной, – говорит она чуть не плача. – Он единственный, кто со мной разговаривает. Он меня спрашивал о школе. Спрашивал, есть ли у меня друзья, и…
Ее подбородок дрожит. Раньше она никогда не просила о таких вещах. Может быть, она знала, что ее разум не вынесет правды, а Гарри и не стремился ее просвещать.
– Зачем притворяться, что тебя что-то здесь держит?
Это очень простой вопрос, но она огорченно качает головой.
– Я не понимаю.
– Ты видишь здесь других детей? Беспризорных? Бездомных?
– Мне просто хочется с кем-нибудь поиграть. Это…
– Слишком опасно, солнышко. Никто не знает, что может случиться. – Он садится на корточки и кладет руки на ее упрямые, сердитые плечи. – Нам нельзя вмешиваться в их дела.
– Но ты же вмешался.
Пока он думает, что ответить, с ее подбородка срывается одинокая слезинка.
– Вы с Одри… вы совершили ошибку?
В голове Гарри проносится тысяча оправданий.
– Да.
Она пристально смотрит на него, и ему вдруг становится неуютно, словно он сидит голым на неудобной, шаткой табуретке. Ученики в классе рисуют его с натуры, и он весь сжимается под их взглядами. Но когда он поднимает глаза, то видит лишь беспредельную доброту.
– Мы все исправим, – говорит она.
– Как?
Что-то мешает ему говорить, как будто в горле застрял волос, и, как ни старайся, его не убрать. Гарри знает, что вмешиваться нельзя. Но что-то случилось с ними со всеми в тот день в сентябре. Может быть, стоит довериться неведомым планам звезд. Может быть, из всего этого выйдет что-то хорошее. О чем он и молится каждый день: если не об искуплении, то хотя бы о том, чтобы ему указали, где выход.
Тишина взрывается птичьими криками. Пришло время утренней кормежки. Водоплавающие пернатые собираются на завтрак. Гарри стряхивает с рукавов древесную пыль.
– Поможешь мне покормить птиц?
Она бежит к озеру, где ее встретит солнечное утро. Гарри смотрит ей вслед, потом поднимает глаза к небесам: вдруг они что-то подскажут. Смотритель птиц громко свистит, и небо темнеет от крыльев. Два гуся пролетают сквозь Гарри, даже не замечая препятствия. Их перья не рвут ему кожу.
Сады Кью пронизаны праздничным настроением. Сокрушительно-синее небо гонит людей на улицу: на прогулку, за поцелуем, в солнечный день без забот и тревог. Выходя из домов, люди прикрывают глаза руками, ослепленные солнцем.
У домика Минка юная пара играет на гигантском ксилофоне, стоящем в зарослях бамбука. Рядом включается поливальная установка, вода попадает на девушку. Та визжит, прячется за спину парня. Неподалеку, на скамейке Эдит Паркер, похрапывает одинокий старик. Он крепко спит, и любой может забрать его книгу или тщательно упакованный домашний обед, но никто не берет. На табличке написано: «Дитя природы, как каждый из нас».
Небо над Гарри – величавое синее небо Скалистых гор, словно кусочек чужого пространства нарушил границы тихого лондонского предместья. Родители жонглируют детьми и липкими пакетиками с соком. Гарри записывает свои наблюдения за пьяной пчелой, летающей между растрепанными гортензиями. Еще одна пчела зарывается в цветок чертополоха. Семья французов кормит уток хлебом. И тут Гарри видит скамейку Одри, на старом месте, под малиновыми лепестками кипрея. Джона что-то читает, кажется, проверяет тетради, и Гарри отчаянно хочет сказать ему правду: его жена никогда здесь не сидела. И что теперь делать? Если оттащить скамейку обратно, Джона найдет ее у пагоды, и они так и будут «бодаться», таская скамейку туда-сюда сообразно своим представлениям о том, где ей следует быть.
Гарри закрывает глаза и погружается в воспоминания: Одри весной 2004-го. Тот апрель стал временем движения навстречу – навстречу друг другу. Нарциссы еще не отцвели, и кто стал бы чувствовать себя виноватым в такой замечательный день? Даже их лепестки подрагивали от счастья.
– Во что ты веришь, Хал? Ты ходишь в церковь? Или ты агностик?
– Сад – моя церковь, – ответил он. – Деревья как шпили. Солнечный свет сквозь листву – как витражные окна. Ты чувствуешь?
Она прижала руку к его груди:
– Чувствую. Здесь.
Ему никогда в жизни не говорили ничего приятнее. Она была как цветок, растущий навстречу небу, жадно вбирающий свет всем своим существом. Она на мгновение прижалась щекой к его щеке и тут же отпрянула, рассмеявшись.
– Я схожу с ума.
Это прозвучало совсем не весело. Она смотрела на него так, словно он мог понять все ее страхи и слабости. А потом Одри расплакалась под разорванными солнцем листьями. Он обнял ее, вдохнул запах ее волос. Как он мог устоять? Она была для него солнцем, секвойей в облике женщины.
