Тело забрали врачи «Скорой помощи», а Гарри с тем незнакомцем пошли прогуляться вокруг Японских ворот. Гарри рассказывал о долгих годах ожидания, но когда они проходили под Разрушенной аркой, его собеседник исчез, не успев завершить свою фразу. Даже его слова рассеялись без следа.
Гарри долго стоял у Разрушенной арки. Может быть, несколько дней. Незнакомец прошел по центральному проходу, а не по боковому, как Гарри. Он всегда думал, что человеку дается одна-единственная возможность уйти отсюда совсем, и ему суждено целую вечность мучиться мыслью об упущенном шансе. Но теперь, когда у него появился выбор, он застыл в нерешительности. Он заглянул в центральный проход. Что его гонит? Надежда? Может быть, любопытство? Бросить все и шагнуть в неизвестность… он не отважился сделать шаг.
– Я посвятил свою жизнь этим садам. После войны я обрел себя заново: здесь, на земле, с Викторией, в дендрарии.
Он стряхивает со штанины засохшую грязь и пытается сообразить, как объяснить это ребенку.
– Я посадил столько здешних деревьев, они росли у меня на глазах. Кто в здравом уме захотел бы уйти? – Он надевает кепку. – Здесь я на своем месте. И мне не нужно ничего другого.
Милли морщит лоб:
– Но ты столько раз проходил через арку…
– Через центральный проход – никогда.
– Но я же там проходила.
– Боюсь, что да. Я не знаю, почему ничего не выходит, Милли. Все должно быть очень просто… идешь туда и…
Он пытается убрать с ее лица прядку волос, но волосы прилипли к щеке, мокрой от слез и размазанных соплей.
– Были еще и другие, – говорит он. – Нечасто. Раз в несколько лет. Я занимался своими делами и вдруг ловил на себе чей-то пристальный взгляд. Убедившись, что это не сумасшедшие, я шел за ними.
– И…
– Они умирали.
Но их хрупкие души не выходили из тел. Гарри просто сидел рядом с трупом в окружении криков и слез.
– Тогда чем от них отличался тот японец в мертензиях?
– Бог его знает. Я колотил его по груди, как идиот. С тобой было так же. Я пытался тебя спасти…
– Почему ты все еще здесь?
– Потому что я так решил.
Гарри замечает, что единственная пуговица, оставшаяся на его пиджаке, висит на нитке. Вот-вот оторвется.
Милли смотрит ему прямо в глаза.
– Я не хочу уходить из этого сада.
Да. В том-то и дело.
Мир вздыхает… или это лишь смутное ощущение; последний вздох перед тем, как наступит зима. Гарри глядит на осенние деревья в их умирающем великолепии – и вдруг видит вдалеке Джону. Он вспоминает, как радовался встречам с Одри, и неуверенно говорит:
– Он тебе машет.
Милли оглядывается через плечо. Потом нерешительно смотрит на Гарри, а когда тот кивает, сразу срывается с места и бежит к Джоне. Они идут прочь. Милли приходится прибавить шаг, чтобы не отставать. Гарри смотрит им вслед. Они углубляются в заросли медвежьего орешника, наслаждаясь осенними красками и ароматами, и Гарри вдруг понимает, что в его сердце есть место для сочувствия им всем: мертвым, живым, увядающей осени.
– Расскажи, с кем ты играла? Это твой папа?
– Ага.
Джона не разглядел его издалека, разглядел только кепку и яркий шарф. Он знает, что надо бы подойти к отцу девочки, поговорить, но Милли тянет его по Аллее пагоды. К тому же он слишком устал, чтобы изображать из себя ответственного взрослого. В мыслях полный сумбур. Он так и не смог разобраться, почему Хлоя не хочет детей. Она росла без отца, может, поэтому… Милли рассказывает ему о какой-то игре, в которой надо бегать наперегонки вокруг пагоды.
– Обегаешь ее три раза. Потом – три раза в другую сторону. Задом наперед.
Он вспоминает мгновение, когда слезы Хлои затронули что-то в глубинах его души, когда ее присутствие в его доме вдруг наполнилось смыслом. Но это было как гипс на месте перелома. Так глупо… Нелепо и глупо. Злясь на себя, Джона смотрит на Милли.
– Господи, ты вся дрожишь. – Он садится на корточки, берет ее руки и растирает, чтобы согреть. Она замерзла, из носа течет. – Что же ты не оделась теплее?
Она всегда ходит в одном и том же. Будь она его дочкой, все было бы иначе, думает Джона. Они смотрят друг другу в глаза, потом Милли шутливо дергает его за бороду, и Джона ревет, как рассерженный лев. Он хватает ее в охапку и поднимает над головой. Высоко-высоко, к самому небу. Она брыкается и смеется.
Милли в жизни не видела такого синего неба. Ее ноги болтаются среди ослепительной синевы; потом она смотрит вниз и видит, как какая-то женщина кладет цветы на скамейку неподалеку. Милли выскальзывает из рук Джоны и летит вниз – он успевает ее подхватить, но ее пятки все равно стукаются о бетонную дорожку, вдруг оказавшуюся так близко. Она скребет пальцами мягкую впадинку на сгибе локтя, не понимая, почему эта женщина вызывает в ней столько волнения.
