— Я не намерен делиться вашей тайной ни с кем другим, — сказал полковник, — если вас беспокоит именно это.
Винтер помолчала, всматриваясь в его непроницаемое лицо. Мысли ее ворочались, словно снулые рыбы, голова раскалывалась от боли, но она стиснула зубы и заставила себя сосредоточиться: «Что он говорит, черт возьми? Ладно бы еще Бобби, но ведь это же полковник…»
— Я не… — Винтер помотала головой. — Почему?
— Прежде всего потому, что это было бы черной неблагодарностью, поскольку вы спасли мне жизнь. — Он указал на валявшийся ничком труп Дэвиса. — Хотя капитан Ростон был озабочен тем, чтобы сохранить видимость законности своих действий, я уверен: рано или поздно старший сержант убедил бы его, что пленники слишком опасны, чтобы оставлять их в живых.
— Я пришла сюда не для того, чтобы вас спасать, — сказала Винтер. — Я искала своих людей.
— Я так и предполагал, — отозвался полковник, — но тем не менее вы меня спасли. И во–вторых, я хранил молчание так долго, поскольку считаю, что вы показали себя хорошим офицером. Число таких, как вы, в армии надо увеличивать, а не уменьшать, причем независимо от пола. Бой, проведенный вами на причалах у реки, был великолепен. — И вновь на его губах промелькнула беглая улыбка. — Впрочем, подозреваю, что среди офицерского состава таких прагматиков, как я, немного, и поэтому лучше, если ваша тайна останется тайной. В особенности, — добавил он с усмешкой, — я бы советовал вам не посвящать в нее капитана Д’Ивуара. Он отличается старомодным отношением к прекрасному полу и, чего доброго, сочтет себя обязанным удалить вас из армии ради вашей собственной безопасности.
— Значит, вы не собираетесь никому об этом рассказывать? — Винтер до сих пор нелегко было освоиться с этой мыслью.
— Я собираюсь, — сказал он, — поблагодарить вас за предотвращение попытки бунта и помимо прочего повысить в звании, как только мы благополучно избавимся от нынешних наших проблем.
— Мы еще ничего не предотвратили, — возразила Винтер. — Капитан Ростон…
— Предоставьте капитана Ростона мне, — ответил полковник. — Мы освободим капитана Д’Ивуара и ваших людей, а потом, думаю, вам надлежит как следует отдохнуть.
Винтер слишком выбилась из сил, даже чтобы расспрашивать, а тем более возражать. Приятно, когда приказы отдаешь не ты, а кто- то другой. И надо признать, что полковник идеально подходил для этого. По его манере держаться Винтер нипочем бы не догадалась, что еще несколько минут назад он был связан, а его рот заткнут кляпом. Тонкое лицо было оживленно, и по выражению, таившемуся в глубине серых глаз, казалось, что он ежеминутно готов улыбнуться, хотя на самом деле улыбался крайне редко. А ведь он счастлив, подумала Винтер. Интересно, с чего бы?
Полковник направился к выходу и приподнял полог:
— Прошу, лейтенант!
Винтер, несмотря на боль, вытянулась по струнке и козырнула:
— Есть, сэр!
Немилосердно ныли ободранные запястья. Пленников связали обычной походной веревкой, прочной и грубой, и, как ни старался Маркус не шевелить руками, жесткие путы болезненно впивались в кожу. Что ж, по крайней мере, ему не заткнули кляпом рот.
Джен, будучи женщиной, избежала этого унижения: Адрехт, даже став бунтовщиком, сохранил учтивость в обращении со слабым полом, в отличие от солдата из второй роты, которого сержант Дэвис оставил присматривать за пленниками. Он с неумеренной настырностью, — почти не отрываясь глазел на посланницу Конкордата.
Пленники находились в большой палатке, почти пустой, если не считать нескольких самодельных письменных столов. Один угол занимали Маркус и Джен, в другом сидели, тесно сбившись, капрал и несколько рядовых, которых захватили вместе с полковником.
У самого Адрехта не хватило духу встретиться лицом к лицу с пленниками, и это обстоятельство дало Маркусу некоторую надежду. «Он сознает, что не должен так поступать. Если б только мне удалось поговорить с ним, я бы его наверняка переубедил. — К сожалению, Адрехт оставил пленников целиком и полностью в распоряжении сержанта Дэвиса, а касательно его здравомыслия Маркус не питал ни малейших иллюзий. — Чертов Дэвис! Давно надо было его вздернуть». Маркус прекрасно знал, что это гнусный тип, знал еще в то время, когда полком командовал Бен Варус, вот только тогда нравственный облик Дэвиса его совершенно не касался. Кроме того, мелкое тиранство и измывательство над рядовыми считались в некотором роде традиционной чертой сержантов. Но не бунт.
Солдат второй роты опять ухмылялся. Он был коренаст, уродлив, с густой черной бородой и пунцовыми прыщами на щеках. Он сидел у входа в палатку, на ящике из–под галет, держа мушкет под рукой, и развлекал себя тем, что фальшиво насвистывал песенки либо, когда думал, что никто на него не смотрит, пожирал глазами пленницу.
— Маркус! — прошептала Джен.
Маркус обернулся, и она указала взглядом на прыщавого охранника.
— Если он посмеет хоть пальцем тебя тронуть, я…
