Хотя Графф и перевязал рану самодельными бинтами, на повязке уже проступала кровь. Винтер не сводила взгляда с лица девушки. Оно словно закаменело, исказившись от боли, коротко, по-мужски остриженные волосы слиплись от пота. Винтер отрешенно расправила их одной рукой.
– Только не к мясникам, – пробормотала она. – Ну да, конечно.
Ей самой подобная возможность даже в голову не пришла.
«Эта девочка оказалась куда предусмотрительней, – думала Винтер. Грудь, которая вызвала у Граффа такое потрясение, была совсем небольшая – только начала набухать, и Винтер задумалась, сколько же Бобби на самом деле лет. – Если б только она мне об этом рассказала… – Бредни, конечно. Все, в том числе и Винтер, прекрасно знают, что тайна, хоть раз произнесенная вслух, – уже не тайна. – Но я могла бы задать ей столько вопросов! Как она прошла через вербовочный пункт? Откуда она родом? Как попала в Хандар? Что за чудовищная несправедливость – узнать, что ты не одинока, и через пару часов опять оказаться в одиночестве».
Винтер с удивлением поняла, что плачет. Она крепко зажмурилась, борясь со слезами, но они неумолимо пробивались наружу, текли по щекам и капали на мундир Бобби. Одна слезинка закатилась в уголок рта, и Винтер бездумно слизнула ее – соленую, с едким привкусом пота и пороха.
– Винтер.
Феор сидела, подавшись вперед, неотрывно глядя на Бобби.
– Нечего на нее глазеть, – сказала Винтер.
– На нее, – повторила Феор вполголоса, словно пробуя это слово на вкус. – На женщину. – И совсем уже тихо, очень быстро добавила что-то непонятное.
– Кстати, – продолжала Винтер, – стоило бы ее прикрыть. Чего доброго, ввалится кто-нибудь без спроса, и будь я проклят, если…
– Я могу ей помочь, – выпалила Феор.
Винтер застыла. Искорка надежды, ничтожно малая, на миг вспыхнула в ее сердце, хоть девушка и осознавала, как глупо тешить себя этой надеждой. Но ведь священнослужительницы с Памятного холма известны тем, что хранят тайные знания! Возможно ли, что Феор известно некое таинственное снадобье, некий рецепт, нечто…
Она подавила внезапный восторг и сказала:
– Ты могла бы сообщить об этом раньше.
– Раньше я не знала, что капрал – женщина, – пояснила Феор. – Обв-скар-иот не соединится с мужчиной.
Этого слова из древнего хандарайского Винтер не знала.
– Что именно ты хочешь сделать?
– Я могу соединить ее с моим наатом, – едва слышно проговорила Феор.
– Понятно. – Искорка надежды замигала и бесследно погасла. – Магия. Ты имеешь в виду, что можешь помочь ей духовно.
Винтер старалась не выдать себя голосом – Феор говорила очень серьезно, и ей совсем не хотелось задеть чувства девушки, – но все же помимо воли последнее слово прозвучало натянуто.
– Это не…
– Послушай, – перебила Винтер. – Если ты хочешь помолиться за нее или как там у вас принято – я не против. Правда, не уверен, что она бы этого хотела. Она принадлежала… принадлежит, как и все мы, к Свободной церкви.
– Это не молитва, – терпеливо проговорила Феор. – Молитвы суть просьбы к богам, которые пребывают над нами и вокруг нас. Наат – это заклинание, изъявление воли. Ему нельзя не подчиниться.
– Ну ладно, – сказала Винтер. – Валяй, если думаешь, что от этого будет прок.
С минуту Феор сидела молча, обхватив здоровой рукой поврежденную. Она выглядела какой-то беззащитной, и Винтер стало стыдно за свой резкий тон. Она осторожно обогнула лежавшую на полу Бобби и положила руку на плечо хандарайки, надеясь втайне, что этот жест будет принят именно как ободрение.
– Извини, – проговорила она. – Я не хотел так… мне просто тяжело. – Винтер глянула на Бобби и тут же отвела глаза, но было уже поздно. Слезы хлынули с новой силой, и девушка резким движением вытерла лицо тыльной стороной ладони.
– Ты не понимаешь, – прошептала Феор.
Винтер зажмурилась:
– Ты права. Наверное, не понимаю.
– Это ересь, – сказала Феор. Винтер с удивлением ощутила, что девушка вся дрожит, как осенний лист на ветру. – Наистрашнейшая, самая непростительная ересь. Соединить обв-скар-иот с ней – не Избранницей Неба, даже не исповедующей истинную веру! Мать никогда не простит меня. Вся моя жизнь превратится в ничто, станет совершенно бесполезной.
Теперь Феор тоже плакала. Она прижалась к Винтер, и та, не задумываясь, что делает, обняла девушку за плечи. Худенькое тело хандарайки сотрясали рыдания.
– Извини, – повторила Винтер. – Я не понимал, что именно ты предлагаешь.
Каких-то сто лет миновало с тех пор, как в Вордане Черные священники предавали пыткам несогласных, и столетнее, терпимое к инакомыслию правление Свободной церкви стало сдержаннее в обвинениях в ереси. Костры Искупления, пылавшие в Эш-Катарионе, красноречиво свидетельствовали о том, что хандараи относятся к своей религии куда серьезней.
Феор подняла глаза, еще влажно блестевшие от слез, и сделала глубокий вдох. На лице ее появилась решимость.
– Конечно, не понимал. Откуда ты мог знать?
– Я уверен, что Бобби… – Винтер вынудила себя посмотреть на искаженное болью лицо капрала. – Я уверен, что она с благодарностью примет все, что бы ты ни сделала.
