«Нет, черт возьми, совсем не спокойно», – думает капитан. Два чистых листа бумаги дожидаются, когда на них напишут письма: одно – на Дэдзиму, мистеру – ни в коем случае не «президенту»! – Якобу де Зуту, другое – в Нагасаки, его августейшей светлости градоправителю Сирояме. Капитан в поисках вдохновения скребет в затылке, но на промокательную бумагу сыплются не слова, а только перхоть и вши.
«Отсрочку на шестьдесят дней, – он стряхивает мусор с бумажки в ламповое стекло, – еще можно как-то оправдать…»
Уэц опасается, что пересекать Китайское море в декабре – нелегкая задача.
«…Но отдать порох? За такое и под трибунал загреметь можно».
Здоровенный хрущ шевелит усиками в тени чернильницы.
Капитан смотрит на старика, отраженного в бритвенном зеркальце, и читает воображаемую статью где-нибудь на последних страницах лондонской «Таймс».
«Джон Пенхалигон, бывший капитан Его Величества фрегата „Феб“ вернулся из первой со времен царствования Иакова I британской экспедиции в Японию. Он не добился успеха ни в военном, ни в коммерческом, ни в дипломатическом отношении, а потому освобожден от занимаемого поста и отправлен в отставку без выплаты пенсии».
– Нет, тебя вербовщиком назначат, – грозится отражение. – Будешь воевать с возмущенными толпами в Бристоле и Ливерпуле. А на твое место слишком много Ховеллов и Ренов зубы точат…
«Будь проклят этот голландец, этот Якоб де Зут…» – думает англичанин.
Пенхалигон решает, что хрущ не имеет права на жизнь.
«…Будь проклято его сырами вскормленное здоровье, его владение моим языком».
Хрущ уворачивается от кулака
В капитанских кишках начинается брожение, не терпящее отлагательств.
«Придется перетерпеть клыки, впившиеся в ногу, – понимает Пенхалигон, – или обосраться».
Он встает и плетется в нужник рядом с каютой. Боль в ноге нестерпимая…
…В темном закутке он расстегивает штаны и плюхается на сиденье.
«Нога моя скоро превратится в окаменевшую картофелину». Боль то ненадолго стихает, то снова нарастает.
Однако за время мучительного путешествия длиною в десять шагов в кишках все успокоилось.
«Хозяин фрегата, но не собственных потрохов», – философствует Пенхалигон.
В двадцати футах под ним небольшие волны плещут о корпус корабля.
Капитан напевает себе под нос песенку, специально для пребывания в нужнике:
– «Девушки попрятались, как птички по кустам…»
Всего три года назад умерла Мередит, а он уже с трудом вспоминает ее лицо.
– «…Будь я помоложе, пошел бы по кустам…»
Лучше бы он тогда не пожалел пятнадцати фунтов на художника-портретиста…
– «Хей-ли-ла, да хей-ла-ла!»
…но нужно было уплатить долги брата, а жалованье, как всегда, задерживали.
Капитан почесывает зудящее местечко между костяшками левой руки.
В заднем проходе ощущается привычное жжение. «Неужели еще и геморрой?»
– Некогда упиваться жалостью к себе, – одергивает себя капитан. – Пора писать письма от имени короны.
Пенхалигон слушает, как перекликаются часовые.
– Пять склянок, все спокойно…
Масло в лампе заканчивается, но идти за новым – значит растревожить подагру, а звать Чигвина для такого простого дела неловко. Чистые листы бумаги – свидетельство капитанской нерешительности. Пенхалигон пробует собраться с мыслями, а они разбегаются, как овцы. «У всех знаменитых капитанов и адмиралов, – думает он, – имеется прочно с ними связанное географическое название. У Нельсона – Нил, у Родни – Мартиника и прочее, у Джервиса – Сан-Висенте».
– Так почему бы Джону Пенхалигону не присвоить себе Нагасаки?
«Из-за одного писаря-голландца, вот почему, – отвечает он сам себе. – Будь проклят ветер, который принес его сюда!»
«Предостережение в письме де Зута, – не может не признать капитан, – это мастерский штрих».
Он провожает глазами чернильную каплю, падающую с кончика пера обратно в чернильницу.
«Если я прислушаюсь к предостережению, окажусь у де Зута в долгу».
Налетает внезапный дождь и дробно стучит по палубе.
«Но если пропустить предупреждение мимо ушей, это может оказаться непростительной беспечностью…»
Сейчас на вахте Уэц; он приказывает натянуть навес и подставить бочонки, чтобы собрать дождевую воду.
«…И в итоге я добьюсь не англо-японского соглашения, а англо-японской войны».
Он вспоминает придуманную Ховеллом аналогию с сиамскими купцами в Бристоле.
«Парламенту потребовалось бы не меньше шестидесяти дней, чтобы дать ответ, это точно».
Пенхалигон так расчесал комариный укус на левой руке, что там вскочила шишка.
Он смотрит в зеркальце для бритья и видит там своего деда.
«Есть знакомые иностранцы, – думает Пенхалигон, – и чужие иностранцы.
Когда имеешь дело с французами, испанцами или голландцами, покупаешь сведения у шпионов».
Огонек в лампе шипит, мигает и гаснет. В каюту вползает ночь.
«Де Зут применил, пожалуй, лучшее оружие, какое имеется в его распоряжении».
– Немного посплю, – командует сам себе капитан. – Может, туман рассеется…
Часовые перекликаются:
– Две склянки, две склянки, все спокойно…
