…Но тут Якоб вспоминает слова сестрицы Гертье, когда он вернулся из Англии с усами: «Ой, братец, ты их в ваксу обмакни – и можно башмаки чистить!»
Он трогает свой нос, недавно подправленный презренным Сниткером.
Шрамик возле уха – памятка о том, как его укусила собака.
«Когда мужчина бреется, – думает Якоб, – он перечитывает свои самые подлинные мемуары».
Он проводит пальцем по губам, вспоминая утро своего отплытия. Анна уговорила отца отвезти их в Роттердамскую гавань в своем экипаже.
– Три минуты, – сказал тот Якобу, вылезая из кареты, чтобы поговорить со своим старшим клерком. – И ни мгновением больше!
Анна заранее продумала, что сказать.
– Пять лет – долгий срок, но многие женщины целую жизнь ищут, пока не найдут доброго и честного человека.
Якоб хотел что-то ответить, но Анна знаком остановила его.
– Я знаю, как ведут себя мужчины за морем. Наверное, иначе нельзя. Молчите, Якоб де Зут! Поэтому я прошу только об одном: смотрите, чтобы там, на Яве, ваше сердце осталось моим и только моим. Я не стану дарить вам колечко или медальон – их можно потерять, зато вот это не потеряется…
Анна поцеловала его – в первый и последний раз. Это был долгий печальный поцелуй. Они смотрели в залитое дождем окно на корабли и слюдяное серое море, пока не настала пора подниматься на корабль…
Бритье окончено. Якоб промокает лицо полотенцем, одевается, берет яблоко и обтирает его о рукав.
«Барышня Аибагава, – он вгрызается в яблоко, – ученица врача, а никакая не куртизанка…»
За окном д’Орсэ поливает грядки с фасолью.
«…В здешних краях невозможны тайные свидания и тем более – тайный роман».
Он доедает яблоко вместе с сердцевинкой и сплевывает зернышки, подставив тыльную сторону ладони.
«Я просто хочу с ней поговорить, – уверяет себя Якоб, – узнать ее чуть лучше».
Он снимает с шеи ключ на цепочке, отпирает сундук.
«Дружба между мужчиной и женщиной возможна; вот как у нас с сестрой».
Предприимчивая муха жужжит над мочой в ночном горшке.
Якоб разгребает вещи в сундуке, почти до Псалтири, и находит книгу в тяжелом переплете. Отстегнув ремешки, разглядывает первую страницу чарующей сонаты.
Нотные знаки свисают виноградными гроздьями.
Для Якоба умение читать музыку с листа ограничивается сборником гимнов.
«Может быть, сегодня у меня получится заново навести мосты к доктору Маринусу…»
Якоб отправляется на короткую прогулку по Дэдзиме – здесь все прогулки короткие, – на ходу продумывая свой план и оттачивая заготовленные фразы. На крыше Садового дома сварливо галдят чайки и вороны.
В саду отцветают кремовые розы и алые лилии.
У Сухопутных ворот собрались поставщики с очередной партией хлеба.
На площади Флага, на ступенях Дозорной башни сидит Петер Фишер.
– Де Зут! – окликает он. – Утром час потеряешь, потом весь день ищи – не найдешь!
В окне второго этажа нынешняя «жена» ван Клефа расчесывает волосы.
Она улыбается Якобу. Рядом появляется Мельхиор ван Клеф; грудь у него волосатая, как у медведя.
– Ибо сказано, – кричит он на всю улицу, – не обмакивай перо свое в чернильницу ближнего своего!
И задвигает
Около Гильдии переводчиков сидят в теньке носильщики паланкина. Пристроились на корточках и провожают глазами рыжего иностранца.
Сидящий на Морской Стене Уильям Питт любуется облаками, похожими на китовые ребра.
Когда Якоб проходит мимо кухни, Ари Гроте говорит:
– Вы, господин де Зут, в этой плетеной шляпе похожи на китайца. А вы подумали насчет…
– Нет, – говорит писарь, не останавливаясь.
Комендант Косуги кивает Якобу, стоя возле своего домика на улице Морской Стены.
Иво Ост и Вейбо Герритсзон молча перебрасываются мячом.
– Гав-гав! – кричит кто-то из них, когда Якоб проходит мимо; тот делает вид, что не слышал.
Под сосной курят трубку Кон Туми и Понке Ауэханд.
– В столице какой-то важный начальник помер, – шмыгает носом Ауэханд. – Так на два дня музыку запретили и молотком стучать нельзя. Работа встала, не только у нас, а во всей империи. Ван Клеф клянется, что это нарочно подстроено, дабы пакгауз Лели подольше не восстанавливали и мы спешили бы продать товары за любую цену…
«Никакой план я не продумываю, – признается сам себе Якоб. – Просто трушу…»
Доктор Маринус растянулся на операционном столе и с закрытыми глазами напевает про себя какую-то барочную мелодию.
Элатту с почти женской бережностью расчесывает ему бакенбарды, умащивая их душистым маслом.
От миски с горячей водой поднимается пар; свет дрожит на бритвенном лезвии.
На полу тукан клюет бобовые зерна с оловянного блюдечка.
В глиняной миске горкой лежат словно запотевшие темно-синие сливы.
Элатту вполголоса на малайском наречии объявляет о приходе Якоба.
Маринус недовольно приоткрывает один глаз.
– Что?
– Я хотел бы с вами побеседовать об… одном деле.
– Элатту, продолжай бритье. Ну беседуйте, Домбуржец.
– Мне, доктор, удобнее было бы конфиденциально…
– Элатту и есть «конфиденциально». В нашей маленькой Шангри-Ла его знания в области анатомии и патологии уступают разве только моим. Или это вы тукану не доверяете?
