Митчелл аккуратно, практически невидимо для читателя крутит в руках экшн-мелодраму – почти как кубик Рубика, – пока все цвета внезапно не встают на места, обнажая не что иное, как анатомию героизма. Смотрите – вот его неблагодарность. А тут непредсказуемость. Вот его огромность, которой хватит на всех и должно хватить на всех, потому что одному человеку его не вынести. Здесь – его неправдоподобность и повседневность. Вот его уродство. А вот – никого не побеждающая, абсолютно по-японски прекрасная в своей мимолетности и хрупкости красота. Лови!
В порту Батавия на острове Ява располагалась штаб-квартира Голландской Ост-Индской компании (по-голландски
На всем протяжении романа при упоминании японских дат используется лунный календарь – он может в разные годы «отставать» от грегорианского на три-семь недель. Так, «первый день Первого месяца» означает не первое января, а некую переменную дату между концом января и примерно серединой февраля. Годы указаны согласно японской традиции, с упоминанием эры.
В японских именах на первом месте стоит фамилия, на втором – имя.
– Барышня Кавасэми? – Орито стоит на коленях на липком вонючем футоне. – Вы меня слышите?
За садом, на рисовом поле, взрывается какофонией лягушачий хор.
Орито промокает влажной тряпкой пот со лба наложницы.
– Она почти все время молчит. – Служанка поднимает повыше светильник. – Много часов уже…
– Барышня Кавасэми, моя фамилия – Аибагава. Я акушерка. Я постараюсь вам помочь.
Ресницы Кавасэми вздрагивают. Она открывает глаза и еле слышно вздыхает. Глаза снова закрываются.
«Она так измучена, – думает Орито. – Даже не боится, что умрет сегодня».
Доктор Маэно шепчет из-за муслиновой занавески:
– Я хотел сам исследовать предлежание плода, но… – Старый ученый тщательно подбирает слова. – Как видно, это не дозволяется.
– Мне дан четкий приказ, – отвечает камергер. – Посторонний мужчина не может ее коснуться.
Орито откидывает промокшую от крови простыню. Как ей и говорили, вялая ручка младенца торчит наружу до самого плеча.
– Видели когда-нибудь такое предлежание? – спрашивает доктор Маэно.
– Видела, на гравюре в голландской книге, которую переводил отец.
– Мои молитвы услышаны! «Наблюдения» Вильяма Смелли?
– Да. Доктор Смелли называет это… – Орито произносит голландский термин, – «пролабирование ручки плода».
Орито сжимает пальцами покрытое слизью крошечное запястье, ищет пульс.
Маэно спрашивает на голландском:
– Ваше мнение?
Пульса нет.
– Младенец мертв, – на том же языке отвечает Орито. – Скоро и мать умрет, если его не извлечь.
Акушерка дотрагивается до раздутого живота Кавасэми, кончиками пальцев ощупывает выпуклость вокруг пупка.
– Это был мальчик. – Она опускается на колени между раздвинутыми ногами роженицы, отмечает узкий таз и обнюхивает выпяченные половые губы, чувствуя солодовый запах свернувшейся крови и экскрементов, но не вонь разложившегося плода. – Умер час-два назад. – Орито спрашивает служанку: – Давно отошли воды?
У служанки язык отнялся от изумления при звуках чужого языка.
– Вчера утром, в час дракона, – с каменным лицом произносит домоправительница. – Вскоре после того у госпожи начались схватки.
– А когда младенец в последний раз брыкался?
– В последний – сегодня, около полудня.
– Доктор Маэно, вы согласны с тем, что перед нами случай… – она употребляет голландский термин, – «поперечного предлежания»?
– Возможно, – отвечает лекарь на том же непонятном для непосвященных языке. – Но без обследования…
– Младенец переношен дней на двадцать, если не больше. Он должен был повернуться.
– Малыш решил отдохнуть, – уверяет госпожу служанка. – Правда, доктор Маэно?
– Возможно… – колеблется честный доктор, – вы и правы…
– Отец сказал, – произносит Орито, – что за родами наблюдал доктор Урагами.
