– Им платят, чтобы не видели. А теперь мой вам вопрос: как поступит управляющий? Насчет этого и насчет всего остального, что вы тут навынюхивали? На Дэдзиме ведь заведено так. Если пресечь все эти мелкие
– Но это действительно ему решать. – Якоб поднимает щеколду.
– Неправильно – так! – Гроте придерживает щеколду рукой. – Несправедливо! Только что у нас «Частная торговля убивает Компанию», а через минуту – «Я своих не выдаю». Нельзя, чтоб и винный погреб нетронутый, и жена пьяная без задних ног!
– Торгуйте честно, только и всего, – отвечает Якоб. – И не будет никаких трудных противоречий.
– Если торговать «честно», всей прибыли будет с картофельную шелуху!
– Господин Гроте, не я составляю правила Компании.
– Зато грязную работу для Компании делать беретесь очень даже охотно!
– Я верен приказам. А теперь откройте дверь, если только не намерены захватить в плен служащего Компании!
– Верность – это как будто просто, – говорит Ари Гроте. – А на самом деле – нет.
Якоб, сняв половицу, вытаскивает из тайника фамильную Псалтирь и становится на колени в углу, где он молится каждую ночь. Прижимается носом к щели между корешком и обложкой, вдыхает сыроватый запах жилища домбуржского священника. Сразу вспоминаются воскресные утра, когда местные жители, бросая вызов ледяному январскому ветру, бредут по мощенной булыжником главной улице к церкви; пасхальные воскресенья, когда солнце греет бледные спины мальчишек, удравших бездельничать к заливу; осенние воскресенья, когда звонарь взбирается на колокольню и звон разносится над морем в густом тумане; воскресенья короткого зеландского лета, когда от модисток Мидделбурга присылают новые фасоны шляпок; и Троицын день, когда Якоб высказал дядюшке свою мысль: как один человек может быть пастором де Зутом из Домбурга, и в то же время «моим и Гертье дядей», и в то же время «маминым братом», так, мол, и Господь триедин: Бог Отец, Бог Сын и Бог Дух Святой. Наградой ему стал единственный за всю жизнь поцелуй дядюшки – безмолвный и уважительный, вот сюда, в лоб.
«Когда я вернусь, пусть все они еще будут там», – тоскуя по дому, молится путешественник.
Объединенная Ост-Индская компания заявляет о своей приверженности Голландской реформатской церкви, но о духовном бытии своих служащих заботится мало. На Дэдзиме управляющий Ворстенбос, его помощник ван Клеф, Иво Ост, Гроте и Герритсзон тоже назвали бы себя сторонниками Голландской реформатской церкви, но японцы не позволяют отправлять христианские религиозные обряды. Капитан Лейси – представитель Англиканской церкви; Понке Ауэханд – лютеранин; Пит Барт и Кон Туми исповедуют католицизм. Туми в разговоре с Якобом как-то признался, что по воскресеньям устраивает для себя «Святую мессу своими грешными силами» и страшно боится умереть без покаяния. Доктор Маринус поминает Всевышнего Творца тем же тоном, каким говорит о Вольтере, Дидро, Гершеле и нескольких шотландских врачах: с восхищением, но без всякого священного трепета.
«Какому богу, – задумывается Якоб, – могла бы молиться японская акушерка?»
Якоб раскрывает книгу на Девяносто третьем псалме – его еще называют «Псалом о буре».
«Восшумели реки, Господи, – читает Якоб, – возвысили реки голос свой…»
Зеландец представляет себе Западную Шельду между Флиссингеном и Брескенсом.
«…Вздымают реки волны свои, слышен голос вод многих…»
Для Якоба все библейские бури – это шторма на Северном море, когда само солнце тонет в бушующей воде.
«…Дивны высокие волны морские; дивен в высях Небесных Господь…»
Якоб вспоминает руки Анны – ее живые, теплые руки. Он поглаживает пальцем застрявшую в обложке пулю и перелистывает страницы к Сто пятидесятому псалму.
«Восхваляйте Его звуками трубными! Восхваляйте Его на Псалтири и гуслях!»
Тонкие пальцы и раскосые глаза музыкантши, играющей на гуслях, – это пальцы и глаза барышни Аибагавы.
«Восхваляйте Его на тимпане и хором, восхваляйте Его на струнах и трубами!»
У плясуньи царя Давида, танцующей под звуки тимпанов, обожжена щека.
Под навесом возле Гильдии дожидается переводчик Мотоги с запавшими глазами. Он замечает Якоба и Хандзабуро, только когда те оказываются прямо перед ним.
– А, де Зут-сан… Мы бояться, вызов без предупреждений причинять большой неудобство.
– Никаких неудобств, господин Мотоги. – Якоб отвечает на поклон. – Это честь для меня…
Кули роняет ящик с камфорой и получает за это пинок от торговца.
– …Господин Ворстенбос отпустил меня на все утро, если понадобится.
Войдя в здание, они снимают обувь.
