Поверили или нет, что Дэдзиму вот-вот закроют, но утренние известия пробудили факторию от летаргического сна. Медь прибудет через четыре дня – сотни ящиков. Капитан Лейси рассчитывает закончить погрузку за шесть дней и через неделю покинуть Нагасаки, прежде чем в Китайском море наступит время зимних штормов. В ближайшие дни должны решиться вопросы, на которые Ворстенбос все лето отвечал со всей возможной уклончивостью. Получат служащие фактории мизерную официальную квоту на личный груз или же ту, к которой приучили их прежние управляющие? Спешно заключают сделки с местными купцами. Кто станет начальником канцелярии, с большим жалованьем и властью над всей экспедиторской конторой – Петер Фишер или Якоб де Зут? «И какое применение даст Ворстенбос моему расследованию, – размышляет Якоб, укладывая отчет в саквояж, – только против Даниэля Сниткера, или полетят и другие головы?» Клика в Батавии, занимающаяся контрабандой, имеет влиятельных друзей даже в Совете Обеих Индий, но в отчете Якоба хватит улик, чтобы склонный к оздоровлению общества генерал-губернатор прикрыл эту лавочку.
Повинуясь внезапному порыву, Якоб взбирается на сложенные штабелем ящики.
Хандзабуро, издав вопросительное «Э?», снова чихает.
С любимого Уильямом Питтом насеста Якоб видит склоны усталых гор, поросшие огненными кленами.
Вчера Орито не пришла на занятие в больнице…
И Огава не появлялся на Дэдзиме с того дня, когда разразился тайфун.
«Не могли же ее отправить в ссылку из-за одного скромного подарка», – уговаривает себя Якоб.
Он закрывает ставни, слезает с ящиков, забирает саквояж и, выпроводив Хандзабуро в переулок, запирает двери пакгауза.
К перекрестку Якоб подходит одновременно с Элатту – тот приближается со стороны Короткой улицы, поддерживая худого юношу в просторных штанах ремесленника, подвязанных у щиколоток, стеганом кафтане и европейской шляпе, вышедшей из моды полвека назад. Якоб замечает запавшие глаза молодого человека, мертвенную бледность и вялые движения и думает: «Чахотка». Элатту здоровается с Якобом, но не представляет ему своего подопечного. Рассмотрев того поближе, секретарь понимает, что это не чистокровный японец – в нем есть примесь европейской крови. Волосы темные, но не совсем черные, а глаза круглые, как у самого Якоба. Незнакомец, не заметив Якоба в переулке, идет дальше по Длинной улице, в сторону больницы.
Между стенами домов, обступивших переулок, летят по ветру косые нити дождя.
– «Средь жизни мы в лапах у смерти», ага?
Хандзабуро подпрыгивает от неожиданности, а Якоб роняет саквояж.
– Извните, господин де З., если мы вас напугали. – Незаметно, чтобы Ари Гроте об этом сожалел.
Рядом с Гроте появляется Пит Барт с большим мешком на спине.
– Ничего страшного, господин Гроте. – Якоб поднимает саквояж. – Переживу как-нибудь.
– Вон тот полукровка, – Барт кивает на евразийца, – такого о себе сказать не может, бедолага.
И словно по сигналу, молодой человек разражается характерным кашлем.
Инспектор, прохлаждающийся по другую сторону улицы, подзывает к себе Хандзабуро.
Якоб смотрит на евразийца – тот все кашляет, согнувшись в три погибели.
– Кто он?
Гроте сплевывает.
– Сюнске Тунберг, если это вам что-то говорит. Я слыхал, его папочка – некий Карл Тунберг из Швеции, он пару сезонов проработал здесь лекарем, лет двадцать тому назад. Он, как наш доктор М., был шибко образованный и увлекался ботаникой, но, как видите, не только сбором семян занимался, ага?
Собака о трех ногах слизывает с земли плевок лысого повара.
– Неужели господин Тунберг не оставил никаких распоряжений, чтобы обеспечить будущность своего сына?
– Оставил или нет… – Гроте цыкает зубом. – Распоряжения надо чем-то подкреплять, а до Швеции отсюда – как до Сатурна, ага? Компания из жалости заботится о бастардах своих служащих, но из Нагасаки их не выпускают без специального пропуска, и все в их жизни делается по разрешению городской управы – и женитьба, и всякое прочее. Девушки зарабатывают неплохо, пока не подурнеют; сводники их зовут «кораллы Мураямы». А мальчишкам сложнее. Тунберг-младший, говорят, разводит золотых рыбок, а скоро будет разводить червей, тут уж без ошибки.
Со стороны больницы подходят Маринус и пожилой японец.
Якоб его узнал – это доктор Маэно, которого он видел в Гильдии переводчиков.
Сюнске Тунберг наконец перестал заходиться кашлем.
«Надо было ему помочь», – думает Якоб.
– Этот бедняга говорит по-голландски?
– Не, когда его папаша уплыл, он еще был грудным младенцем.
– А мать? Видимо, куртизанка?
– Давно умерла. Прощенья просим, господин де З., нас на таможне три дюжины кур дожидаются, надо их проверить перед погрузкой на «Шенандоа», а то в прошлом году половина их были полудохлые, половина – совсем дохлые, а три вообще оказались голубями. Поставщик заявил, что это «редкая японская порода».
– Червей разводить! – Барт внезапно разражается хохотом. – Гроте, я только сейчас вкурил!
В мешке у Барта что-то брыкается, и Гроте явно торопится уйти.
– Ну давай, ноги в руки – и пошли!
Они удаляются быстрым шагом.
Якоб смотрит, как Сюнске Тунбергу помогают дойти до больницы.
