Возвращаются они ближе к вечеру. Первым во двор вваливается Рашид, по привычке захлопывает за собой калитку, чуть не сбив девчонку с ног, и широкими, быстрыми шагами направляется к дому. Лицо у него потемневшее, мрачное. Хлопает дверь, пальто летит на диван.
Отрывистые слова:
– Есть хочу. Накрывай на стол.
Дверь опять открывается. Входит Лейла с большим свертком на руках, подпирает дверь ногой и, сморщившись от напряжения, тянется за оставшейся на крыльце сумкой с вещами.
Мариам встречается с ней глазами, поворачивается и скрывается в кухне.
– В ухе у меня так и сверлит, – пожаловался Рашид, стоя у двери Мариам в одном исподнем и протирая запухшие глаза. Его всклокоченные седые волосы торчали в разные стороны. – Плачет и плачет. Это невыносимо.
Наверху Лейла укачивала ребенка, напевая и расхаживая туда-сюда по комнате.
– Я уже два месяца совершенно не высыпаюсь, – угрюмо продолжал Рашид. – И в комнате воняет, как в нужнике. Везде обгаженные пеленки валяются. Третьего дня я таки вляпался.
Мариам злорадно ухмыльнулась про себя. – Вынеси ее во двор! – заорал через плечо Рашид. – Выйдите на свежий воздух!
– Она схватит воспаление легких! – донеслось сверху.
– Лето на носу!
– Что?
Рашид скрипнул зубами. – Тепло, говорю!
– Я ее никуда не понесу! Пение возобновилось.
– Клянусь, порой мне хочется запихать эту плаксу в коробку и бросить в реку Кабул. Пусть ее унесет течением, как пророка Мозеса во младенчестве!
Мариам никогда не слышала, чтобы он назвал дочку по имени – Азиза, Желанная. Только «ребенок» или в недобрую минуту, как сейчас, «плакса».
Порой по ночам до Мариам долетали сверху звуки перебранки. На цыпочках Мариам подкрадывалась к их двери и слушала громкие сетования Рашида на плач, вонь, разбросанные повсюду игрушки и на жену: мол, вся забота только о «плаксе» – накормить, дать срыгнуть, укачать, уложить, переменить пеленку, а на мужа ноль внимания. Лейла в свою очередь упрекала мужа, что курит при дочке и не разрешает крошке спать вместе с ними.
Ссорились они и по другому поводу, понизив голос.
– Доктор сказал: шесть недель.
– Еще не время, Рашид. Нет. Пусти меня.
Прекрати.
– Так ведь два месяца прошло!
– Ш-ш-ш! Ну вот. Дочку разбудил. – И более резко: – Доволен теперь?
Мариам тенью проскальзывала обратно в свою комнату.
– От тебя-то будет какая помощь? – приставал Рашид.
– Я с детьми обращаться не умею, – отрезала Мариам.
– Рашид! Будь добр, принеси бутылочку. Она на комоде. Азиза не ест. Попробую опять из бутылочки.
Девочка заорала во все горло.
Рашид закрыл глаза.
– Это не ребенок, а полевой командир какой-то. Хекматьяр. Точно тебе говорю, Лейла родила Гульбеддина Хекматьяра.
День за днем на глазах у Мариам Лейла кормила, пеленала, укачивала, укладывала спать. Потом все повторялось сызнова. А когда девочка спала, Лейле приходилось оттирать грязные пеленки и замачивать в ведре с дезинфицирующим средством (Рашид раздобыл где-то по настоянию жены). Еще надо было пройтись по ноготкам наждачной бумагой, выстирать и повесить сушиться ползунки и пижамки. По поводу детских вещей тоже постоянно возникали ссоры.
– Что с ними не так? – ворчал Рашид. – Это вещи для мальчика. А у нас – девочка.
– Ей-то какая разница? Деньги все равно уплачены. Неплохие деньги. И вот еще что. Мне не нравится твой тон. Считай, что я тебя предупредил.
Каждую неделю Лейла непременно разогревала на огне черную металлическую жаровню, бросала на нее семена руты и окуривала дочку, дабы отогнать зло.
Воодушевление Лейлы, душевный подъем, с которым она ухаживала за малышкой, были для Мариам неким укором. Она не могла не восхищаться Лейлой – правда, про себя. Даже утром, после бессонной ночи, глаза у Лейлы горели огнем. Мать примечала мельчайшие перемены в поведении дочки и радовалась каждой мелочи. Когда малышка пукала, Лейла заливалась смехом.
– Смотри, как она тянется к погремушке. Умненькая какая.
– Надо будет сообщить в газеты, – ехидничал Рашид.
Сцены в этом духе повторялись чуть ли не каждый вечер.
– Ты только посмотри, – говорила девчонка.
Рашид вскидывал подбородок, скашивал глаза к носу (крючковатому, в синих прожилках), изображал раздражение и делал вид, что смотрит.
– Посмотри, как она смеется, когда я щелкаю пальцами. Видел? Ты видел?
Рашид бурчал что-то про себя и опять брался за еду. А ведь когда-то в присутствии девчонки он был тише воды, ниже травы. Каждое ее слово, казалось, было ему в радость, он внимательно выслушивал, откладывал нож и вилку и одобрительно кивал.
Странное дело: опала молодой жены, казалось бы, должна была радовать Мариам, приносить злорадное удовлетворение, а ей – Мариам сама на себя удивлялась – было девчонку жалко.
За ужином Лейла изливала на окружающих свои страхи насчет ребенка. На первом месте стояло воспаление легких, любой пустяковый кашель повергал мать в ужас. Дальше следовали дизентерия – ее призрак вставал с каждым мало-мальски жидким стулом – ветрянка и корь (всякий прыщик).
– Да не носись ты с ней так! – сказал как-то Рашид.
– Ты это о чем?
