– Это все теперь неважно. Главное, я твой муж и обязан блюсти не только твое доброе имя, но и
Рашид откашлялся.
– Когда меня нет, Мариам будет моими глазами и ушами. – Он свирепо посмотрел на Мариам, будто подкованным башмаком в висок ударил. – И не потому, что я тебе не доверяю. Как раз наоборот. Ты вообще мудра не по годам. Но ты все-таки очень молоденькая, Лейла-джан, а юные женщины нередко ошибаются. Недоглядел – жди беды. А уж Мариам ничего дурного не допустит. А ошибешься – поправит…
Рашид говорил еще долго.
Мариам сидела и краешком глаза наблюдала за девчонкой. Поучения и требования сыпались на них дождем, словно ракеты на Кабул.
Мариам в гостиной сворачивала и складывала высохшее белье, только что снятое с веревки во дворе. Когда девчонка вошла в комнату, Господь ее знает. Оглянулась – а Лейла стоит в дверях с чашкой чая в руках.
– Я не хотела тебя пугать. Извини. Мариам ничего не сказала в ответ. Только смерила девчонку взглядом.
Солнечные лучи падали Лейле на лицо: гладкий лоб, зеленые глаза, высокие скулы, густые брови (не то что у Мариам, жидкие и неправильной формы), светлые волосы разделены на пробор.
По напряженным рукам, по пальцам, вцепившимся в чашку, Мариам сразу определила: девчонке не по себе. Наверное, долго сидела на кровати и набиралась храбрости.
– Листопад, – нарочито легким тоном произнесла Лейла. – Заметила? Осень – мое любимое время года. Обожаю запах дыма из садов, где жгут опавшие листья. Мама – та больше любила весну. А ты хорошо знала маму?
– Не очень.
Девчонка приставила ладонь к уху.
– Прости, не расслышала?
– Мы были едва знакомы, – повысила голос Мариам.
– А-а-а.
– Тебе что-то надо?
– Мариам-джан, я только хотела… Насчет того, что он сказал вчера вечером…
– Я сама хотела поговорить с тобой об этом.
– Да, пожалуйста, – поспешно ответила девчонка. В голосе ее слышалось облегчение. Она сделала шаг вперед.
Во дворе запела иволга. По улице кто-то волочил тележку, стрекотали спицы, хрустели обитые железом колеса. Издали донеслось три выстрела, потом еще один, и все стихло.
– Я не буду твоей прислугой, – отчеканила Мариам. – Не буду, и все.
Девчонка вздрогнула.
– Конечно же нет…
– Какая бы ты ни была царица, помыкать собой я не позволю. Можешь ему жаловаться. Не подчинюсь, хоть бы он мне глотку перерезал. Слышала? Я тебе не служанка.
– Нет! Я как раз хотела сказать…
– Если рассчитываешь от меня избавиться, сыграть на своей красоте, предупреждаю: не выйдет. Я сюда явилась вперед тебя. Меня так просто не выкинешь. Я за себя постою.
– Я и не собиралась…
– Как я погляжу, твои раны зажили. Так что свою часть работы по дому ты сможешь выполнять.
Девчонка быстро закивала, даже чай пролила. Только не заметила.
– Я как раз хотела поблагодарить тебя за заботу обо мне…
– Если бы я только знала, – прошипела Мариам, – что ты уведешь у меня мужа, я бы ни за что не стала тебя кормить и обмывать.
– Да разве…
– На мне кухня и мытье посуды. На тебе – стирка и уборка. Все остальное будем делать по очереди. И вот еще что. Ты ко мне в подружки не набивайся. Я уж лучше одна как-нибудь. Ты меня оставляешь в покое, а я – тебя. Вот так и будем жить. По моим правилам.
Когда Мариам закончила свою речь, сердце у нее колотилось, во рту пересохло. Никогда она ни с кем не говорила в таком тоне, никогда так резко не заявляла о себе. Взрыв гнева вымотал ее, да и не стоила игра свеч: плечи у девчонки поникли, глаза наполнились слезами, даже жалко стало.
Мариам протянула девчонке сложенные рубашки:
– Положи их в комод, не в шкаф. Он любит, чтобы белое было в верхнем ящике, а все остальное – в среднем, вместе с носками.
Лейла поставила чашку на пол и потянулась за бельем.
– Прости меня за все, – всхлипнула она. – Ты правда виновата передо мной, – сказала Мариам.
Лейле припомнился один из светлых для мамы дней. У них собрались гости. Женщины сидели во дворе и ели свежие тутовые ягоды (Ваджма принесла целое блюдо, шелковица росла прямо у нее во дворе). Пухлые ягоды были белые и розовые (а некоторые темно-лиловые, совсем как прожилки у Ваджмы на носу).
– А вы слышали, как умер его сын? – осведомилась Ваджма, набрав с блюда полную горсть.
– Он ведь утонул, правда? – уточнила Нила, мама Джити. – В озере Карга.
