– Я вот что тебе скажу. Если мне придет охота – может, и не придет, но как знать, как знать? – я легко смогу вышвырнуть Азизу вон. Как тебе это понравится? А то отправлюсь к талибам и объявлю, что у меня имеются подозрения на твой счет. Этого будет достаточно. Как ты считаешь, кому они поверят? И что с тобой сделают?
Лейла отодвинулась в сторону.
– Хотя вряд ли я на это пойду. Не стоит, пожалуй. Но ты меня знаешь.
– Ты достоин презрения, – сорвалось у Лейлы.
– Как ты любишь швыряться словами! Терпеть не могу. Даже когда сопливой девчонкой носилась по улицам со своим калекой, все равно нос задирала. «Я такая умная, я столько книг прочла». И где он теперь, твой ум? Сильно тебе помог? Это я тебя спас от панели, а не твои книжки. И после этого я достоин презрения? А как ты думаешь, многие женщины в этом городе на все бы пошли, только бы заполучить такого мужа, как я? Да добрая половина.
Рашид перекатился на спину и выдохнул дым в потолок.
– Тебе нравятся громкие слова? Вот тебе одно такое: перспектива. Я изо всех сил стараюсь, чтобы ты «не потеряла перспективу», как пишут в газетах.
И он был совершенно прав. Вот что внушало Лейле наибольшее отвращение. До тошноты.
Лейлу тошнило всю ночь.
И наутро тоже.
И несколько последующих дней подряд.
Она даже привыкла.
Холодный, пасмурный день. Лейла лежит в ванной на полу. Мариам дремлет вместе с Азизой у себя в комнате.
В руках у Лейлы велосипедная спица. С помощью клещей она выкрутила ее из брошенного колеса, которое нашла в том тупичке, где они с Тариком когда-то целовались. Ноги у Лейлы расставлены, она тяжело дышит.
Азизу она обожала с самой первой минуты, как только почувствовала в себе биение новой жизни, никакие сомнения ее не мучили. А сейчас мучают. Как ни чудовищно, Лейла боится, что не сможет заставить себя полюбить будущего ребенка. Ведь его отец Рашид, не Тарик.
И вот в руках у нее спица.
Но что-то ее останавливает, не дает совершить непоправимое.
Минуты бегут.
Нет. Она не смеет.
Спица падает на пол.
И дело тут не в том, что она боится истечь кровью или согрешить. Да, между ней и Рашидом идет война. Но оказывается, даже на войне не все средства хороши. Это моджахедам наплевать на невинные жертвы. А Лейла не может позволить, чтобы на нее пала кровь невинного.
Ведь сколько ее уже пролито.
– Больница больше не обслуживает женщин! – рявкнул охранник, холодно глядя с верхней ступеньки лестницы на толпу, собравшуюся перед госпиталем «Малалай».
Толпа громко застонала.
– Но ведь это женская клиника! – под одобрительные возгласы выкрикнула женщина за спиной у Мариам.
Мариам пересадила Азизу с руки на руку и покрепче обхватила стонущую Лейлу. С другой стороны молодой жене подставлял свою шею Рашид.
– Теперь уже нет! – прокричал талиб. – Моя жена вот-вот разрешится от бремени! – громко пожаловался плотный мужчина. – Брат, неужели ей прямо на улице рожать?
В январе объявили (Мариам сама слышала), что у женщин и мужчин больницы теперь будут раздельные и что весь женский персонал из кабульских госпиталей уволят и соберут в одно место. Тогда никто особо не поверил, да и талибы вроде не слишком усердствовали в проведении нового постановления в жизнь.
И вот вам пожалуйста.
– А госпиталь «Али Абад»? – крикнул другой мужчина.
Охранник покачал головой.
– А «Вазир-Акбар-Хан»?
– Только для мужчин.
– И что же нам делать?
– Ступайте в «Рабиа Балхи».
Из толпы выскочила молодая женщина: – Я только что оттуда. Там ничего нет – ни чистой воды, ни кислорода, ни лекарств, ни света.
– Вот туда и отправляйтесь, – отрезал охранник.
Люди загомонили. Посыпались оскорбления. В воздухе просвистел камень.
Талиб вскинул автомат и дал очередь в воздух. Его напарник взмахнул хлыстом.
Толпа быстро рассеялась.
В приемной «Рабиа Балхи», насквозь провонявшей потом, мочой, табаком и карболкой, было полно женщин в бурках и детей. Лопасти потолочного вентилятора не двигались. Духота стояла страшная.
Мариам усадила стонущую Лейлу у облезлой стены.
Лейла, обхватив живот обеими руками, раскачивалась взад-вперед.
– Тебя осмотрят, Лейла-джо. Уж я добьюсь. – Живее, – поторопил Рашид.
Перед окошком регистрации переругивалась и толкалась очередь, многие с детьми на руках. У двойных дверей в процедурную тоже теснился народ. Талиб-охранник никого не пускал.
Мариам тараном врезалась в толпу, вовсю работая локтями. Ее пихали, пинали, обзывали и даже пытались схватить за лицо. Мариам отмахивалась, выворачивалась, напирала и неудержимо продвигалась вперед.
«Вот на что приходится идти матерям, – думала Мариам, раздавая толчки направо-налево. – Какие уж тут приличия».
Ей вспомнилась мать. Какая бы Нана ни была, она не избавилась от ребенка, приняла на себя позор, выносила и родила харами – и воспитала неблагодарную дочь. А та предпочла Джалиля. Дурочка была, не понимала, что такое мать.
Внезапно перед Мариам выросла медсестра в грязно-серой бурке до пят. К ней обращалась молодая женщина, чья накидка была насквозь пропитана кровью.
