Моей первой реакцией на это воспоминание была мысль, что я, должно быть, ревновала, потому что отец брал с собой ее, а не меня. Но это предположение вовсе не исключало другое возможное желание: чтобы моя мать взяла меня, а не отца, на ужин и чтобы на мне тоже был абрикосовый переливчатый шелк. Была ли это мать-сестра, которой я никогда не знала? По которой я, возможно, тосковала? Я продолжала исследование, постепенно понимая другие неясные места сновидения, которые, в свою очередь, приводили к другим скрытым мыслям, стоящим за его явным содержанием. У меня появилась ностальгическая тяга к прошедшему, так ясно воскресшему и благоухающему первичными эротически окрашенными чувствами любви и ненависти. Вернулись и давно забытые фантазии о страхе смерти, моей и матери. Что касается отца, то маленькая девочка во мне считала его бессмертным. Только он мог спасти мою мать и меня от эротической смерти-слияния!
Затем я заинтересовалась, как мой сон связан с анализом Мари-Жозе. В первый раз я позволила себе увидеть, что моя мать, по своему характеру, была, во многих отношениях, полной противоположностью матери, описанной Мари-Жозе. Моя все дни напролет была занята общественной деятельностью. Она преданно работала для церкви, к которой мы принадлежали; она была энтузиастом игры в крокет и гольф; она брала уроки пения и играла на скрипке в свободные минуты, когда не готовила для семьи или не шила нарядные платьица нам с сестрой. Фактически, мы с сестрой (в отличие от некоторых наших школьных друзей) могли наслаждаться нашей свободой от материнских запретов,. Короче говоря, моя мать была совершенно непохожа на портрет, написанный Мари-Жозе: требовательная мать, ни на минуту не отходящая от ребенка.
Пытаясь найти связи между сессией пациентки и моим сновидением, я пришла к удивительному заключению, что я завидую Мари-Жозе — ее мать-собственница всегда звонит, всегда предлагает культурные и прочие развлечения, все время приглашает дочку прийти домой, как только ее мужа нет дома. (Уж конечно, эта мать дала бы Мари-Жозе померить свое абрикосовое платье и взяла бы с собой в оперу!) Ну почему у меня не было такой матери? Я тщательно анализировала враждебные чувства, связанные с внутренними образами матерей в себе самой и в Мари-Жозе. Но не проглядела ли я, насколько важны были положительные чувства моей пациентки и отрицаемая ею гомоэротическая привязанность к матери? Если это так, не замешана ли тут потребность сохранить вытесненным мое собственное инфантильное желание быть избранницей матери в ее любовной жизни\ Прождав столько лет сновидения, выполняющего совершенно бессознательное желание, я «поздновато» признала важность гомосексуальных желаний из прошлого. Но еще больше меня обеспокоило, что я могла не разглядеть скрытое удовольствие от наличия гомосексуально ориентированной матери, удовольствие, от которого Мари-Жозе последовательно отрекалась. Я не смогла заметить неустан-ность ее демонстраций негативных аспектов их отношений с матерью. Другими словами, я приняла ее жалобы за чистую монету!
На следующей сессии Мари-Жозе продолжала негативно отзываться о матери, что дало мне возможность спросить ее, нет ли, за всем ее открытым неудовольствием от того, что у ее матери столько требований, также и желания доказать мне и себе, как сильно мать ее любит? Может быть, ей даже доставляет тайное удовольствие жаловаться на материнскую требовательность? Ответом на мое вмешательство было напряженное молчание, а за ним последовала смущенная исповедь.
Мари-Жозе: Ну, может быть, я более требовательна, чем я думала. Недавно, когда я позвонила, чтобы спросить, могу ли я провести конец недели с родителями, мать ясно дала понять, что они с отцом немного устали, что им приходится «сидеть с ребенком», то есть со мной, каждый раз, когда мой муж уезжает за рубеж. Я просто ушам не поверила!
[Она тихо заплакала и через некоторое время продолжала сквозь слезы.] Она... ну... она даже сказала, что они опять планировали одни уехать на несколько дней и не хотели бы постоянно беспокоится о том, как я там, в Париже!
Слезы не дали Мари-Жозе закончить, она только пробормотала: «...и мать действительно сказала, что они в такое время просто боятся моих телефонных звонков».
