Как уже отмечалось, размышления привели меня к убеждению, что творческий процесс основан, наряду с другими важными факторами, на интеграции бисексуальных влечений и фантазий. В структуре неспособности творчески работать нередко обнаруживаются запреты, исходящее из бессознательных бисексуальных идентификаций и природы родительских образов во внутренней вселенной творца.
Бенедикта быстро и интенсивно включилась в свое психоаналитическое приключение, принося на наши сессии сновидения, фантазии, мысли и чувства, расцвеченные необыкновенным богатством метафор. Но в то же время, ее речь оставалась вымученной, запинающейся, часто невнятной и неизменно усеянной долгими периодами молчания. Создавалось впечатление, что каждый ее жест, каждое слово было подготовлено и тщательно отслежено перед произнесением. Убедившись, что Бенедикта не может общаться по-другому без насилия по отношению к ее личному способу установления связей, я не стала интерпретировать возможную значимость этой нерешительности на ранних месяцах нашей совместной работы.
Кроме того, иногда в материале мелькала фантазия, что любое установление дружеских отношений между нами потенциально опасно. В начале каждой сессии, перед тем, как медленно устроиться на кушетке, Бенедикта окидывала меня и обстановку жадным взглядом, как бы пытаясь упиться информацией. (Несколько лет спустя, когда я отдала ей мои записи о нашей совместной работе, чтобы получить разрешение на использование ее материалов для научной статьи, она написала: «Я чувствовала себя томимым жаждой путником, осторожно исследующим пустыню, боясь, что оазис может оказаться миражом».) Затем она прекращала свое разглядывание, так же внезапно, как она обрывала свои фразы. Болезненно запинаясь, она комментировала малейшие изменения моего кабинета: случайное расположение стопки журналов, перестановку лампы или безделушки. Такому же тщательному осмотру подвергалась моя внешность и расположение моего кресла по отношению к кушетке. Эти бесконечно мелкие изменения (в которых я редко отдавала себе отчет) вызывали робкие, но настойчивые вопросы со стороны Бенедикты. Когда я предлагала ей рассказать мне, какими, по ее мнению, могут быть ответы на них, то для объяснения этих незначительных изменений она строила совершенно неправдоподобные теории, обычно вращающиеся вокруг одной и той же темы: «Мое присутствие беспокоит вас, вы бы предпочли быть с кем-нибудь другим или заняться чем-нибудь другим». Иначе говоря, она постоянно искала какого-нибудь знака, который бы подтвердил обратное и рассеял ее неуверенность относительно значимости ее существования для меня.
Этот непрекращающийся поиск значения (найденные, эти значения напоминали детские рассуждения) был тесно связан с ее детскими попытками извлечь смысл из болтовни и несвязных сведений, получаемых от матери. Бенедикта верила, что она
Совершенно отдельно от фантазии об опасности, исходящей от словесного общения с другими людьми, Бенедикта боялась
Следующие записи, взятые из двух последовательных сессий третьего года анализа, дают некоторое представление о сохранявшемся у моей пациентки внутреннем отношении к представительствам матери, стесняющим и угрожающим коллапсом. Кроме того, этот отрывок иллюстрирует некоторые причины, по которым все взаимодействия с другими людьми, вербальные или нет, наполняли Бенедикту тревогой.
Бенедикта: Прошлой ночью мне приснилось, что я сажусь в городской автобус. Я должна была... закомпостировать стофранковую банкноту, которая была для... вас. Но компостер застопорился. На банкноте чего-то недоставало. Кто-то позади меня сказал: «Продолжай! Он будет работать»,— и я...проснулась.
